Крайний найдется

Заявка упала в 07:40: «Разбитая ваза, семейное, срочно, стать виноватым до 09:00, доплата за скорость».

Костя принял, не открывая глаз.

Ваза — это ерунда. Ваза — это как чашку кофе продать. Дороже ночных не выйдет, зато и мороки на копейку.

Приложение называлось «Отвод», иконка — желтый ромб с восклицательным знаком. Логика в нем была простая, как топор. Если ты в чем-то виноват, а быть виноватым неохота — находишь человека, который за деньги перепишет вину на себя. Официально. С электронной печатью, с уведомлением всех сторон, действительно и перед законом, и перед тещей. Разбил чужую машину — купил себе невиновность, а какой-нибудь Костя стал тем, кто разбил. Опоздал на важное — Костя опоздал. Забыл про годовщину — вообще-то это Костя ее сорвал, ему и краснеть.

Он краснел третий год.

В анкете, в графе «род занятий», у него так и стояло, без кокетства: крайний.

Специальность оказалась востребованной. Оказалось, люди готовы платить сумасшедшие деньги, лишь бы не быть виноватыми даже в мелочи. Гордость дороже денег — это про них, про клиентов. А деньги — они про Костю.

Он приехал по адресу к половине девятого. Обычная квартира в новостройке, ремонт «под сдачу», на полу — осколки чего-то, что раньше, видимо, было вазой. Дорогой, судя по осколкам. У окна стояла женщина, лет сорока, злая, с телефоном в руке. У стены — девчонка-подросток, тощая, надутая, с наушником в одном ухе.

— Вы «Отвод»? — женщина даже не поздоровалась.

— Я, — сказал Костя. — По вазе.

— Вот эта, — женщина кивнула на дочь, — уронила бабушкину вазу. Бабушка сегодня приезжает. Бабушка эту вазу из Ленинграда везла в сорок седьмом году, вы понимаете? Я не хочу скандала. Я хочу, чтобы виноват был кто угодно, только не она и не я.

Костя пожал плечами. Стандарт. Он открыл приложение, поднес телефон.

— Ну давайте оформим. Подтверждаете передачу вины по инциденту «ваза, разбита»?

— Подтверждаю, — быстро сказала женщина.

И тут девчонка подала голос.

— Не надо, — сказала она тихо. — Мам. Не надо. Это я. Пусть будет я.

— Помолчи, — отрезала мать. — Ты вечно все портишь. Мужчина, оформляйте.

Костя замер, палец над экраном. Он таких сцен насмотрелся. Обычно клиент платит, чтобы спасти себя. А тут мать платила, чтобы отобрать у дочери право быть виноватой. Странная штука. Вроде помощь, а на деле — «ты даже провиниться нормально не можешь, дай я найму того, кто сделает это правильно».

Девчонка смотрела на него. И во взгляде у нее было не «спасибо». Было — «предатель».

— Слышь, — сказал Костя, сам не понимая зачем. — А может, пусть она сама? Извинится перед бабушкой, ну разбила и разбила, с кем не бывает…

— Я плачу не за консультацию, — сказала женщина. — Оформляйте. Быстрее.

Костя вздохнул и нажал «принять».

Экран мигнул. И вместо привычного зеленого «вина принята» вспыхнуло красное. Он такого ни разу не видел за три года.

«ВНИМАНИЕ. Достигнут пожизненный лимит принятой ответственности (100%). Дальнейший прием невозможен. В соответствии с офертой, п. 9.4, весь накопленный объем вины закрепляется за пользователем безвозвратно и переходит в статус личной. Отвод более недоступен».

Костя тупо смотрел на телефон.

Пункт 9.4. Он его, конечно, не читал — кто читает оферты. Но теперь вспомнил серым шрифтом: у каждого крайнего есть потолок. Сто процентов. Пока не набрал — вина проходит сквозь тебя, как через трубу: приняли, оформили, забыли, деньги на карту. А как набрал полную — труба закупоривается. И все, что через нее прошло за три года, оседает. Осаждается. Становится твоим. По-настоящему.

Ваза оказалась последней каплей. Сто первой.

И теперь все было его. Чужая разбитая машина — его. Сорванная свадьба, на которой он в жизни не был, — его. Растрата, которую списали на «крайнего», чтобы не сел настоящий, — тоже. Сотни чужих проступков, мелких и не очень, которые он честно принял и честно забыл, потому что за них платили. Они больше не забывались. Они разом навалились, все сразу, реальные, как будто он и правда все это совершил — и он вдруг с ужасающей ясностью помнил каждый: и лицо той невесты, и номер той машины, и сумму той растраты.

В груди сделалось тяжело и полно, до самого горла.

— Ну что там, оформили? — нетерпеливо спросила женщина.

Костя медленно поднял голову.

— Нет, — сказал он хрипло. — Не оформил. Я больше не могу принять.

— Как это не можете? Вы же…

— Я полный, — сказал Костя и сам удивился слову. — Ваза за вашей дочерью. Извините.

Девчонка смотрела на него. И впервые за все утро в ее глазах не было ни надутости, ни «предатель». Было что-то простое и трудное — то, чего у Кости теперь было слишком много и на что он разменял три года.

Он вышел на лестницу. Сел на подоконник между этажами. Достал телефон — иконка «Отвода» стала серой, мертвой.

Впервые за три года он был виноват во всем.

И впервые — понимал, за что.