Кровь цвета бургундского

Сомелье Даниэль появился в винном погребе ресторана «Эклипс» в полнолуние. Его резюме было безупречным — замки Бордо, виноградники Тосканы, погреба Шампани. Но Алиса наняла его не из-за бумаг. Она наняла его из-за глаз — тёмных, как выдержанный Каберне, и таких же глубоких.

Его знания о винах граничили с невозможным. Он описывал урожаи столетней давности так, словно пробовал их лично. Называл имена виноделов, которых не было ни в одном справочнике. Рассказывал истории о виноградниках, сгоревших в войнах, которые давно забылись.

«Откуда ты всё это знаешь?» — спросила Алиса после особенно невероятного рассказа о бургундском урожае 1847 года.

«Хорошая память», — ответил Даниэль с улыбкой, которая не достигла глаз.

Она начала наблюдать за ним. Замечать мелочи. Он работал только в вечерние смены. Никогда не ел в ресторане. И главное — он никогда не глотал вино. Подносил бокал к губам, вдыхал аромат, держал во рту... но не глотал.

Однажды ночью, после закрытия, Алиса спустилась в погреб. Даниэль стоял среди стеллажей с бутылками, держа в руках что-то, что она не сразу узнала. Старинная бутылка без этикетки, запечатанная воском.

«Что это?»

Он вздрогнул — она никогда не видела его застигнутым врасплох.

«Это... моя личная коллекция».

«Можно попробовать?»

«Нет».

Он сказал это так резко, что Алиса отступила на шаг.

«Прости, — Даниэль поставил бутылку обратно. — Это вино... не для живых».

Она должна была уйти. Должна была забыть эту фразу. Но вместо этого она подошла ближе.

«Кто ты на самом деле?»

Он долго молчал. Потом взял с полки бутылку обычного Пино Нуар и протянул ей.

«Попробуй».

Алиса пригубила. Вино было превосходным — ягоды, специи, лёгкая горечь.

«Теперь закрой глаза».

Она послушалась. Почувствовала, как он приблизился. Его дыхание коснулось её шеи — холодное, как погреб зимой.

«Что ты чувствуешь?»

«Твоё присутствие».

«Нет. Глубже. Что ты чувствуешь в вине?»

Алиса сосредоточилась. И вдруг — это было как вспышка — она ощутила всё: солнце на лозе, руки сборщиков, старый пресс, дубовые бочки, годы выдержки в темноте...

«Время, — прошептала она. — Я чувствую время».

«Именно».

Она открыла глаза. Даниэль стоял так близко, что она видела себя в его зрачках.

«Вино — это консервированное время, — сказал он тихо. — Момент, заключённый в бутылку. Виноделы об этом не задумываются, но я... я чувствую каждый год, каждый день. Каждую каплю солнца».

«Потому что ты...»

«Да».

Он не произнёс слово. Не понадобилось.

«Как давно?»

«С того урожая 1847 года, о котором я рассказывал».

Алиса поставила бокал. Её руки дрожали, но не от страха.

«А та бутылка? Без этикетки?»

Даниэль отвернулся.

«Это не вино».

«Я знаю. Но чего ты на самом деле жаждешь?»

Он повернулся резко, и Алиса увидела его глаза — они вспыхнули багровым, как бургундское на свету.

«Тебя. С первой ночи. Но я не трону тебя, Алиса. Я не такой».

«А если я хочу?»

«Ты не понимаешь...»

«Я понимаю, — она шагнула к нему. — Я провела рядом с тобой три месяца. Я видела, как ты смотришь на меня. Как отворачиваешься, когда я подхожу слишком близко. Как сжимаешь кулаки, когда я наклоняюсь над столом».

«Это опасно».

«Я знаю».

Она протянула руку и коснулась его щеки. Холодная, как мрамор. Но когда он прижался к её ладони, она почувствовала — под этим холодом бьётся что-то древнее и голодное.

«Одна капля, — прошептала она. — Только одна. Чтобы ты знал, какая я на вкус».

Он закрыл глаза. Его губы приоткрылись — и Алиса увидела клыки, белые и острые, как осколки луны.

«Если я попробую... я не смогу остановиться».

«Тогда не останавливайся».

Она запрокинула голову. Почувствовала его губы на шее — холодные, потом горячие. Острую боль — и сразу за ней волну наслаждения, от которой подкосились ноги.

Мир поплыл. Она слышала, как Даниэль пьёт — мерно, жадно, как умирающий от жажды. Слышала его стоны — почти страдальческие.

Потом он отстранился. Его губы были красными. Его глаза — человеческими.

«Ты... — он сглотнул. — Ты как урожай, которого больше никогда не будет. Как солнце, которого я не видел сто семьдесят лет».

Алиса коснулась шеи. Два маленьких прокола уже затягивались.

«Ещё», — попросила она.

«Нет. Если я возьму больше... ты изменишься».

«Может, я хочу измениться».

Он покачал головой.

«Не сейчас. Не так. Если когда-нибудь... это должен быть твой осознанный выбор. При свете дня — которого у тебя больше не будет».

Он поднял с пола бутылку Пино Нуар и налил ей бокал.

«Пей. Тебе нужно восстановить силы».

Алиса выпила. Вино показалось ей другим — ярче, глубже. Она чувствовала в нём всё: солнце, землю, время.

«Это из-за тебя?»

«Частично. Моя кровь в тебе. Немного. Достаточно, чтобы чувствовать мир иначе».

Она посмотрела на стеллажи — сотни бутылок, сотни законсервированных моментов.

«Научи меня, — сказала она. — Научи чувствовать время так, как чувствуешь его ты».

Даниэль улыбнулся — впервые по-настоящему.

«У нас много ночей впереди».

Он не знал, как сильно ошибался.

И как сильно был прав.