Кружок, или Как я сам себя круглосуточно на работе держал

Дистанционную работу у нас ввели весной.

Пал Палыч Сурин, начальник отдела, человек немолодой и до всякой техники жадный, объявил это торжественно — будто дарил каждому по дачному участку. «Теперь, — говорит, — трудимся из дома. Но под контролем». Слово «контроль» он произнес с той нежностью, с какой другие произносят «внучка».

Контроль состоял из мессенджера. Корпоративного, казенного, с нашим гербом в уголке. И возле каждой фамилии там горел кружок. Зеленый — человек в сети, трудится, служит отечеству. Серый — отошел. А если серый долго — стало быть, прохлаждается. Чай пьет. Живет в свое удовольствие за казенный оклад в пятьдесят две тысячи.

Первую неделю я на кружок и не глядел.

А потом Пал Палыч собрал нас на видеосозвон и говорит, не глядя ни на кого в особенности: «Я ведь все вижу. Кто у нас после обеда в серую зону уходит». И по экрану так глазами — шасть. Я сразу понял: это про меня. Я после обеда отлучался. По-человечески, минут на десять — прилечь, глаза прикрыть, обдумать жизнь. И вот этот кружок меня при всех выдал.

Мерзко.

Дома, в тишине, под гудение холодильника я сделал открытие, от которого в затылке похолодело: кружок сереет через пять минут. Ровно. Отвернулся воды налить — серый. Задумался над абзацем, не касаясь мыши, — серый. Выходит, думать у нас теперь не трудовое занятие. Трудовое — это елозить.

И я стал елозить.

Дергал мышь каждые четыре минуты. Поставил будильник. Трогал ее во сне — я не шучу, я просыпался ночью и трогал мышь, как кормящая мать трогает лоб ребенку: не остыл ли. Через неделю рука отваливалась, а глаз дергался сам, без будильника.

Спасение пришло с маркетплейса. Пятьсот девяносто рублей. Называлась вещь ласково — «вертелка для мыши», подставочка с моторчиком: кладешь на нее мышь, а она ее тихонько катает туда-сюда. Вечно. Без устали. Без обеда и выходных. Идеальный, в сущности, сотрудник — только зарплаты не просит и в курилку не бегает.

Поставил. Включил.

И зажил.

Кружок мой горел зеленым, как светофор на пустой дороге, — ровно, честно, круглые сутки. Я гулял. Я варил борщ. Я ездил к свояку на дачу перебирать картошку, а в мессенджере в это время трудился, не покладая рук. То есть мыши.

Первым забеспокоился Пал Палыч.

«Васильич, — пишет как-то в одиннадцать вечера, — ты чего не спишь? Горишь ведь». Я горел. «Готовлю отчет», — отвечаю (я в это время готовил чай). «Вот! — пишет. — Вот человек старой закалки! Рита, учись!»

Рита — это из бухгалтерии. Она серела в десять вечера, как нормальный живой человек.

Дальше — хуже. Раз я, по неосторожности, забыл закрыть пустой документ, и мышь целую ночь елозила по нему, выписывая невидимые кренделя. А у них там, оказывается, видно, кто «печатает». И наутро весь отдел прочел, что Васильич печатал восемь часов без перерыва.

Что печатал — никто не спросил. Важно, что долго.

Меня вызвали. Точнее — высветили на общем созвоне. Пал Палыч сиял. «Вот, — говорит, — пока иные в серой зоне отсиживаются, человек ночами кует. Объявляю сотрудником полугодия. И доверяю — как самому надежному — ночной мониторинг». С премией. Три тысячи. И с ночным мониторингом.

Теперь я уже не мог выключить вертелку.

Погасни мой кружок хоть на час — и выйдет, что сотрудник полугодия сдулся, скис, обманул доверие. А доверие, братцы, вещь тяжелая. Тяжелей картошки. И вот я жил при зеленом кружке, как при неугасимой лампаде: кормил эту вертелку, обходил стороной, боялся на нее дышать. Она служила. Я — прислуживал.

А тут отдел-то смекнул.

К осени вертелки катали мышей у всех. У Риты. У кадровички Зои Марковны. Даже у молодого Стасика, который и так-то из сети не вылезал. Весь отдел горел ровным, спокойным, нечеловеческим зеленым. Красота. Статистика — вчетверо. Пал Палыч отнес ее наверх и вернулся гордый, как с войны.

Днем позже он созвал нас и говорит, уже без прежней нежности:

«Наверху посмотрели на наши показатели. Очень хвалили. И, раз мы такие работоспособные, — план нам подняли. Вдвое».

Тишина.

И в этой тишине я вдруг расслышал ее — ту самую, которую не замечал месяцами. Тихий, деловитый, со всех сторон идущий шорох. Так шуршит не отдел. Так шуршат восемь маленьких моторчиков, добросовестно катающих восемь безработных мышей.

Пал Палыч откашлялся. И добавил тише — уже совсем по-человечески:

«А у меня, Васильич, между нами, такая же стоит. С июля. Только модель подороже».