Кто-то до меня

В ботаническом саду я сторожил тропическую оранжерею. Большой стеклянный ангар на окраине Нижнего, за трамвайным кольцом; зимой там теплее, чем у меня дома. Работа непыльная. Обойти три зала, глянуть на котел в подвале, записать температуру в тетрадку, согнать кота Пальмиру с фикуса — она любит спать в развилке ветвей, дрянь такая, — и все. Сиди до утра, пей чай.

Я и сидел.

Заступил я в ноябре, а история эта началась, наверное, в феврале — когда за стеклом уже полное безобразие, минус двадцать и метель, а внутри пахнет мокрой землей и цветет какая-то дрянь, которой по всем календарям цвести не положено. Ботаники объясняли: искусственный день, лампы, режим. Я кивал. Я в этом не смыслю, я по электрической части.

Пальма стояла в дальнем углу второго зала. Финиковая, старая, чуть не с потолок. И вот однажды в обходе я тронул под ней землю — просто так, машинально, — и отдернул руку.

Мокрая.

Не то чтобы это чудо. Днем поливальщица ходит, Люба, могла и полить. Но было три часа ночи, а земля не просто влажная — теплая. Парная. Как будто ее лили не час назад, а вот только что, теплой водой из чайника. От нее поднимался еле заметный пар, я его в свете фонарика видел; тонкая такая струйка, и тут же таяла.

Я пожал плечами и пошел дальше. Мало ли. Трубы под полом, отопление, конденсат — тысяча причин.

На следующую ночь я специально подошел к пальме сразу, как заступил. Сухо. Ну вот, сказал я себе, показалось. Обошел залы, попил чаю, часа в три опять двинулся мимо — и земля снова была мокрая и теплая. За те три часа, что я торчал в сторожке в двадцати метрах, никто в оранжерею не входил. Дверь одна, она пищит, я бы услышал.

В ту ночь я стоял над этой пальмой минут пять. Или десять. Кто их считал. И вот что странно: мокрое пятно было идеально круглым, ровно под кроной, будто кто-то держал лейку по центру и лил аккуратно, не расплескивая. Так поливает человек, который любит именно это растение. Который знает его.

Я не любитель совать нос. Но тут заело.

Стал приходить пораньше, до сменщика, расспрашивать. Люба сказала: да, финик у нас тут с семидесятых, его еще Зинаида Матвеевна сажала косточкой, лаборантка старая. «А где она?» — спрашиваю. Люба посмотрела на меня как на дурачка. «Так померла давно. Я ее и не застала. Мне тетки рассказывали — она тут все сорок лет проработала, за пальмой своей ходила, как за ребенком. Говорят, все грозилась: помру — а поливать кто будет?»

Вот тут у меня под ребрами и завозился этот мерзкий холодок.

Я мужик не суеверный. Я себе сразу сказал: трубы. Конденсат. Где-то капает, скапливается, испаряется от котла — вот тебе и «теплый пар». Логично же. Я даже вызвал напарника-слесаря, Генку, мы с ним вскрыли лючок в полу возле пальмы, полезли смотреть. И знаете что? Там сухо. Труба идет в трех метрах в стороне, к другому залу. Под пальмой — ничего. Просто грунт на бетоне, в горшке-кадке размером с ванну.

Генка почесал репу и говорит: «Слушай, а можт, кот воду где расплескивает». Ага. Кот с лейкой. Умный.

Мы посмеялись. А ночью я снова остался один.

И вот тут я сделал глупость. Взял из подсобки старую алюминиевую лейку — она там пылилась годами, литров на пять, — налил воды и поставил рядом с пальмой. Не знаю зачем. Наверное, хотел проверить дурацкую мысль: если кто-то ходит поливать, пусть пользуется, что дают. Смешно. Стыдно даже.

Поставил и ушел в сторожку. Сидел, не спал, слушал. Оранжерея ночью не молчит: капает, потрескивает, где-то шуршит листвой Пальмира. Один раз мне показалось — шаги. Мягкие, шаркающие, будто в тапках по влажному полу. Я вылетел с фонарем — никого. Только кошка сидит на дорожке и смотрит в дальний угол, туда, к финику. Уши торчком. Хвост как палка.

Я пошел к пальме.

Земля была мокрая. Теплая. Круглое пятно.

А лейка — стояла пустая. Вся вода из нее ушла. Пять литров.

Вот тут бы и закончить: наутро я все рассказал ботаникам, те покивали, объяснили мне про капиллярный подсос, про температуру грунта, про то, что старая алюминиевая лейка могла дать течь по шву — и вода, мол, вытекла на пол, а я в темноте не разглядел. И знаете, я почти поверил. Правда почти. Течь по шву — это же реально. Я даже нашел в интернете, что так бывает.

Одно только не сходится.

Когда я утром забирал лейку, на ее алюминиевом боку, запотевшем от тепла, был след. Отпечаток ладони. Маленькой, женской, с растопыренными пальцами — будто кто-то взял лейку сбоку, наклонил и лил. Я приложил свою руку — моя больше на две фаланги. Люба в тот день была выходная, она в оранжерею не заходила. А Пальмира, как вы понимаете, ладоней не имеет.

Я ту лейку вытер. Долго тер рукавом, пока след не сошел.

С той ночи я под пальму больше не заглядываю. Дохожу до второго зала, разворачиваюсь и иду обратно. Пусть себе растет. Кто-то до меня за ней уже приглядывает — и, честно говоря, у нее это выходит лучше, чем у Любы. Финик в этом году, говорят, впервые за двадцать лет завязал плоды.

Я рад за него. Правда рад.

Просто чай теперь пью спиной к залу.