Кубок «Белый морж»

Моржи. Я всю жизнь считала их людьми немного не в себе.

Судите сами: мороз под двадцать, река Талка стоит подо льдом, над прорубью висит пар — густой, как сметана, — и в этот пар радостно лезут взрослые, в общем-то, граждане. С воплями. С причмокиванием. А потом бегут в вагончик пить чай и рассказывать, какое это счастье. Счастье. Ну-ну.

И вот я, Нина Сергеевна, сорок лет отсидевшая в бухгалтерии кирпичного завода, тоже туда полезла. Не от большого ума — от давления. Участковый терапевт, молоденький такой, велел «закаляться, двигаться, радоваться жизни». Сам он при этом сидел в кабинете с батареей и в вязаной жилетке. Но спорить с врачами я давно отучилась: себе дороже.

Клуб «Белый морж» собирался по воскресеньям у старого лодочного причала. Вагончик, буржуйка, скамейки, вечный чайник. И гордость всего клуба — кубок.

Переходящий серебряный кубок «Белый морж». Его завод подарил моржам еще при советской власти, на какой-то слет. Штука тяжелая, с гравировкой, на деревянной подставке. Каждый год его вручали лучшему — кто больше всех заплывов сделал, кто дольше просидел в воде, в общем, самому упертому. Стоял кубок на полочке в вагончике, под портретом какого-то усатого чемпиона, и его полагалось беречь как зеницу ока.

Берег его Эдуард Петрович.

Это отдельный персонаж. Президент клуба — так он себя называл, хотя никто его не выбирал, он сам как-то объявился и остался. Пузатенький, важный, в фирменной шапочке с надписью «МОРЖ № 1». Говорил всегда так, будто открывает памятник. «Коллеги! Сегодня мы покоряем стихию!» Стихию. Господи.

А за неделю до юбилея — клубу стукало сорок лет — он объявил новость. Из области приедет человек. Корреспондент плюс, значит, оценщик какой-то, будет статью писать про наше серебро, фотографировать кубок, чистить его специальной пастой для музеев. «Реликвию приведем в божеский вид, коллеги!»

Тут бы мне и насторожиться. Да я тогда не думала еще ни о чем таком.

Зато я кубок протирала. Было дело. За воскресенье до пропажи дежурила по вагончику — чай, печенье, порядок, — и заодно смахнула пыль с полочки. Взяла кубок в руки. И знаете, что меня кольнуло? Легкий он. Серебряный, здоровенный, с ладонь высотой — а в руке будто пустая консервная банка. Я еще подумала: надо же, а с виду солидный. И тряпочка моя после него стала зеленоватой. Чуть-чуть. Как будто зеленкой мазнули и стерли.

Я тогда плечами пожала. Мало ли. Старая вещь, позеленела где-то. Сунула тряпку в сумку и забыла.

Зря забыла.

Теперь — то самое воскресенье.

Мороз. Пар. Все наши полезли в прорубь, а я, честно сказать, струсила и осталась в вагончике сторожить одежу. Народу было человек восемь.

Тамара — наша чайная душа, она сбитень варит с имбирем, за этот сбитень ей простят что угодно. Болтушка страшная, знает про Зарецк все, даже то, чего не было. Дед Семеныч — ветеран клуба, тридцать лет в воде, характер как ледяная вода: холодный и обжигает. В этом году он должен был получить кубок, все говорили. Молодой Костик — блогер. Снимает телефоном все подряд, «контент», говорит. Ну и Эдуард Петрович, разумеется, при шапочке.

Лезли в воду по очереди. Визг, хохот, Тамара командует, Костик снимает. Я сижу, чай разливаю.

И вот тут Эдуард Петрович вдруг заторопился. «Коллеги, я за запасным термосом, замерзли совсем!» — и в вагончик. С сумкой. С большой такой клетчатой сумкой, с какими на рынок ходят. Пробыл внутри минуты три. Или пять. Или две — кто ж там считал, все в воде плескались.

Вышел, термос достал, разлил всем. Руки трясутся — ну, с мороза, думаю.

А через полчаса, когда все обсохли и зашли греться, — ахнули.

Полочка пустая. Кубка нет.

Что тут началось. Тамара заохала, Семеныч забасил, Эдуард Петрович схватился за сердце и запричитал: «Реликвия! Коллеги, нас обокрали! Сорок лет!..» Прямо спектакль.

И все глаза — на Костика.

А что Костик? Чужой, молодой, с телефоном, да еще он один из вагончика раньше выходил — за зарядкой к машине бегал. «Он! — шипела Тамара. — Я ж говорила, нечего посторонних пускать! Снимает, снимает, а сам высматривает, где что плохо лежит!» Костик побелел, залепетал, что он вообще вегетарианец и кубки не ворует. При чем тут вегетарианец — непонятно, но парень перепугался насмерть.

Милицию вызывать Эдуард Петрович почему-то не спешил. «Давайте сами разберемся, коллеги, по-семейному».

По-семейному. Угу.

А я сижу на скамейке и думаю. Бухгалтер — он ведь кто? Человек, который не верит глазам, верит цифрам. И сходится у меня все как-то криво.

Во-первых, Костик. Я попросила его показать запись — ту, что он снимал у проруби. И вот оно: на видео, в открытую дверь вагончика, прекрасно видно полочку. С кубком. А снимал он уже после того, как сбегал к машине. Значит, когда Костик вернулся — кубок стоял на месте. Отпадает Костик.

Во-вторых. Кто заходил в вагончик один, с сумкой, после Костика? Один-единственный человек. Который «за термосом». В клетчатой сумке, между прочим, термос не носят — он в рюкзачке у него всегда был, я сто раз видела.

А в-третьих — тряпочка.

Я ее достала из сумки. Ту самую, зеленоватую. И вспомнила легкость кубка. И вспомнила про оценщика из области, который должен был приехать и чистить серебро специальной пастой.

И все сошлось. Копейка в копейку.

— Эдуард Петрович, — говорю ласково. — А давайте все-таки оценщика дождемся. Он же завтра. Пусть кражей и займется, он человек областной, грамотный. Заодно и кубок поищет.

Эдуард Петрович как-то весь обмяк. Шапочка «МОРЖ № 1» съехала на ухо.

— Зачем же завтра… может, не надо оценщика-то… — забормотал.

— Надо, — говорю. — Только он нам ничего нового не скажет. Я и так знаю: чистить там нечего. Потому что кубок у нас давно не серебряный.

Тишина. Только буржуйка потрескивает.

— Я его в руках держала, — продолжаю. — Легкий, как жестянка, и руки пачкает зеленью. Серебро так себя не ведет, а латунь — еще как. Настоящий кубок, серебряный, тяжеленький, кто-то унес уже давно. А взамен на полочку поставил крашеную подделку — издали не отличишь. И все бы ничего, да тут юбилей, оценщик, паста для чистки. А паста-то краску сотрет — и вылезет латунь наружу, при всех. Вот и пришлось «реликвию» срочно украсть. Чтоб оценщик нашел пустую полку, поохал, да и уехал. Нет кубка — нет и вопросов, из чего он сделан.

Семеныч медленно повернулся к президенту. Тамара забыла закрыть рот.

— А сумочка клетчатая, Эдуард Петрович, — добавила я совсем уж тихо, — у вас вон под скамейкой стоит. И выпирает из нее что-то такое… кубкообразное.

Не выдержал. Сел прямо на пол, на мокрый, и все рассказал.

Серебряный кубок он сдал в ломбард в райцентре еще по осени — зять бизнес прогорел, деньги были нужны позарез. Думал, выкупит потихоньку, никто и не заметит: кто ж этот кубок в руки берет, стоит себе и стоит. А тут юбилей свалился на голову, оценщик, статья. Паника. Вот он и подсунул крашеную латунную копию с рынка, а когда понял, что паста все раскроет, — разыграл кражу. И чуть не сделал вором бедного Костика.

Милицию мы все-таки не вызвали — Семеныч не дал. Сказал: сами разберемся, по-моржовому. Заставили Эдуарда Петровича кубок из ломбарда выкупить — последние, видать, отдал, зато настоящий вернулся на полочку. Шапочку «МОРЖ № 1» с него сняли и торжественно надели на деда Семеныча. Костику Тамара налила двойную порцию сбитня и три раза извинилась.

Оценщик наутро приехал, кубок почистил, статью написал. Хорошая статья. Только про то, что чуть не случилось, в ней ни слова.

А я с тех пор в прорубь так и не полезла. Зато дело распутала, не сходя со скамейки. Давление, кстати, в тот день было идеальное.

Волнение — оно, оказывается, лучше всякой проруби.