Лампа, или Как я себе же на юбилей света пожелала

Есть женщины, которые подарки берегут. Заворачивают в бумажку, ставят в сервант, обмахивают тряпочкой по субботам. А я, милые мои, наоборот — передарщица. Со стажем.

И не по жадности. По рассудительности. Зачем добру в шкафу пылиться, когда оно может кому-то радость сделать? Вот и гуляют по моим рукам чужие чайные пары, полотенца с петухами, весы, которые кроме веса показывают еще и настроение (мое они, между прочим, ни разу не угадали).

Началось все с лампы.

Подарила мне ее на прошлый Новый год свояченица Люся. Соляная. Гималайская. Оранжевая, вроде мороженого «Апельсиновое», только каменного. Внутри лампочка, и она, эта лампочка, светит сквозь соль теплым таким, больничным светом. «Для ауры, — сказала Люся. — И от давления». Тысяча восемьсот девяносто рублей, я потом на маркетплейсе посмотрела. За камень с проводом.

Аура у меня, положим, и без камня ничего. А давление я меряю казенным браслетом, который врет не хуже Люси.

Словом, лампа мне была — как зайцу пенсне.

Но выбросить — рука не поднялась. Дорого. Да и грех. И вот тут во мне, милые мои, проснулся стратег. Я взяла коробку, вложила туда открыточку — своей рукой, красивым почерком: «Дорогой Люсе — света и тепла в дом! От всего сердца». И к Восьмому марта эту самую лампу Люсе же и вернула. Со значением. С поцелуем в обе щеки.

Люся прослезилась. Люся, конечно, открытку читать не стала — кто ж их читает. Сунула коробку под елку, то есть под пальму, и забыла.

А дальше лампа пошла гулять.

Люся, я потом уж восстановила всю цепочку, передарила ее куме на новоселье. Кума — учительнице музыки, за то, что та с внуком позанималась. Учительница выставила лампу в наш же домовой чат, в раздел «Отдам даром». Оттуда ее забрала Тамара из шестнадцатой — та самая Тамара, которая берет все, что даром, даже гантели, даже кактус в форме сердца.

И все это время — вдумайтесь — внутри коробки лежала моя открыточка. Никто ее не вынул. Никто не прочитал. Она путешествовала вместе с лампой, как душа при теле.

Прошло, значит, полтора года.

И вот подступил ко мне юбилей. Круглый. Который вслух не называют, а говорят «ну, вы понимаете». Собрала я на кухне своих: Люсю, Тамару, соседку Валентину, племянницу с мужем. Стол, холодец, салат под названием, которое племянница выговорить не может. Все хорошие. Все с пакетиками.

И вот встает Тамара. Торжественно. Как памятник.

«Зинаида Марковна, — говорит, — примите. От чистого сердца. Долго выбирала».

Протягивает коробку. Знакомую такую коробку. Оранжевую по ребру.

В груди у меня что-то дернулось. Как рыба на крючке.

Открываю. А там — она. Лампа. Моя. То есть Люсина. То есть... чья уже теперь, поди разбери. Оранжевая, гладкая, с тем самым сколом на углу, который я сама же и сделала, когда роняла ее на плитку, — светлое пятнышко, будто соль улыбается щербатым ртом.

А сверху — открытка.

Моим почерком.

«Дорогой Люсе — света и тепла в дом! От всего сердца».

Тишина.

Все смотрят. Люся жует холодец и не узнает ни лампы, ни собственного имени. Тамара сияет — довольная, что угадала, что «в самую точку». А я стою с этой открыткой и читаю сама себе пожелание света и тепла. От всего, значит, своего сердца — да мне же обратно.

И, милые мои, самое смешное: ведь угадала Тамара. В самую точку и угадала. Полтора года лампа ходила по чужим рукам, по кумам, по чатам, по «отдам даром» — и все-таки нашла дорогу домой. Ко мне. Как кошка через три района.

«Спасибо, Тамарочка, — говорю. — Прямо чувствую, как аура выправляется».

Включила я ее тем вечером. Стоит на подоконнике, светит оранжевым, больничным. Люся ушла довольная. Тамара — тоже.

А я сижу и думаю: вот ведь. Всю жизнь передаривала, чтоб от вещей избавиться. А вышло — от чего избавляешься, то к тебе и вернется. С процентами. И с твоей же подписью.

Только открытку я все-таки вынула. И порвала.

Потому что света и тепла себе я, милые мои, еще как-нибудь и без камня пожелаю.