Латынь для своих

Аптека номер семь пахла ромашкой и старым линолеумом. Двадцать два года — один и тот же запах.

Аркадий Ильич запирал застекленную витрину с рецептурными препаратами, когда дверь скрипнула и в теплый, размякший от дождя вечер вошла она. Женщина в бордовом драповом пальто. На улице стоял сентябрь — сырой, но ленивый, из тех, когда асфальт долго не сохнет и фонари двоятся в лужах; пальто было зимнее, тяжелое, застегнутое под горло. Он запомнил пальто. И рецепт.

— Дигоксин. Две упаковки.

Он взял бумажку.

Провизор читает рецепт иначе, чем кассир читает ценник. Для него это не строчка — это почерк, латынь, логика дозы. Тридцать лет Аркадий Ильич расшифровывал докторские каракули, и каракули эти рассказывали ему больше, чем сами доктора за стойкой поликлиники. Наклон вправо. Петля на «g». Привычка обрывать «tabuletta» до «tab» с жирной, как капля, точкой.

Почерк доктора Свиридова. Он знал его как собственный.

Только Свиридов умер в марте. Инфаркт, прямо в кабинете, между двумя пациентами.

Аркадий Ильич поднял глаза. Женщина смотрела мимо него, на полку с валерьянкой, спокойно, даже скучающе.

— Минутку, — сказал он и ушел в подсобку якобы за товаром.

В груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

Он отпустил ей дигоксин. Одну упаковку — сказал, что вторая по перерасчету завтра. Записал в тетрадь адрес доставки, который она продиктовала: Заводская, восемь, квартира двенадцать. Козлова Р. С.

Ночью он не спал. Лежал и перебирал.

Дигоксин — сердечный. Наперстянка в таблетке. Штука честная: сердцу больному помогает, сердцу здоровому — беда. Разница между лекарством и ядом здесь измеряется не природой вещества, а цифрой на рецепте. Полмиллиграмма — терапия. Впятеро больше — остановка.

А цифра на том рецепте была странная. «D.t.d. N 40». Сорок таблеток. И приписка мелким, свиридовским: «по 2 tab. 3 раза». Шесть таблеток в день дигоксина. Такую дозу не выпишет ни один терапевт, у которого руки на месте и диплом настоящий. Это не лечение. Это расписание.

Утром он сделал то, чего не делал за тридцать лет: полез в архив рецептов. Аптека хранит корешки два года — закон.

Он искал почерк Свиридова после марта. И нашел. Пять рецептов, все датированы весной и летом, все — дигоксин большими партиями, все с доставкой. Три адреса. Три фамилии — Козлова, потом Еремина, потом снова Козлова, потом Тихая.

Мертвый доктор выписывал рецепты полгода после собственных похорон.

***

Первой мыслью был Гуревич.

Молодой терапевт из той же поликлиники, кабинет напротив свиридовского. Наглый, скорый, из тех, кто пишет рецепт стоя, на весу. Аркадий его недолюбливал: Гуревич хамил, путал латынь, а однажды принес рецепт, где «acidum» было с двумя ошибками. Проще простого: молодой перехватил бланки покойника со старой печатью, штампует под чужой почерк, крутит с аптеками свою схему. Мотив — деньги, дигоксин с рук уходит наркоманам и самоубийцам.

Аркадий даже сходил в поликлинику. Посмотрел, как Гуревич пишет. Постоял в очереди дураком, купил себе выписку на давление.

И понял: не он.

Гуревич писал по-своему — прямо, без наклона, «t» перечеркивал длинной чертой через все слово. Подделать чужой почерк на пяти рецептах подряд, да так чисто, — это талант каллиграфа, а у Гуревича рука торопыги. И еще: настоящий врач, даже жулик, не сделал бы ту ошибку, которую сделал автор рецептов.

Потому что ошибка там была. Одна. И она горела.

В последнем рецепте, на фамилию Тихая, автор написал дозировку так: «gtt. II». Капли. Две капли. Но выписывал он — таблетки. Таблетки каплями не считают. «Gtt» — это для микстур, для настоек, для того, что льется. Человек, который путает капли с таблетками, никогда не учился на враче. Он просто где-то подсмотрел красивое латинское сокращение и сунул его не туда — как вешают в прихожей чужое пальто, потому что оно теплое, а не потому что твое.

Почерк Свиридова копировал не медик.

Кто-то, кто много часов сидел рядом с больным сердечником. Кто видел его старые рецепты, его тетрадки, его подпись — каждый день, месяцами. Сиделка.

Аркадий поднял корешки снова. Козлова, Еремина, Тихая. Три женщины, три адреса. Он позвонил знакомой из собеса, назвал фамилии как бы между делом.

Еремина умерла в мае. Тихая — в июле. Обе — «сердечная недостаточность», обе одинокие, обе оставили квартиры не родне, а тому, кто был рядом в последние месяцы. Патронажной работнице. Опекунше.

Раисе Козловой.

Живой оставалась одна — по имени которой и был выписан первый рецепт. Козлова Р. С. Заводская, восемь. Только Козлова там не жила, а работала — при бабке, при последней бабке, у которой еще билось сердце. Женщина в бордовом пальто выписывала дигоксин на свое имя, чтобы носить его в чужую квартиру.

Следующая доза уходила сегодня.

***

Он не стал звонить в милицию сразу. Кто бы его слушал — старый провизор с тетрадкой корешков. Он поехал на Заводскую сам, зачем — толком не знал. Дурак семидесяти лет.

Заводская, восемь — панельная пятиэтажка с выбитым козырьком, двор в тополях, качели скрипят на ветру без всякого ребенка. Свет в двенадцатой квартире горел желто и низко, как в больничной палате.

Он поднялся. Постоял у двери. За ней — тишина, потом звяканье ложки о стекло.

Позвонил.

Открыла она. Бордовое пальто висело на крючке за спиной, а сама Раиса была в халате, с полотенцем через плечо, добрая, круглая, домашняя. За ее плечом на кровати лежала старуха, маленькая, как птица, и на тумбочке стоял стакан с чем-то белым, растворенным.

— Вы из аптеки, — сказала Раиса без вопроса. Улыбнулась. — Забыли что?

— Забыл, — сказал Аркадий Ильич. — Вторую упаковку. Я привез. Но ее уже нельзя. Ей — нельзя.

Он смотрел на стакан. Белая взвесь оседала на дно медленно, слоями.

Улыбка у Раисы не дрогнула. Только рука ее тихо, по-хозяйски, легла на спинку стула — того, что стоял у двери. И он понял, что стоит между ней и единственным живым свидетелем, между кухней с ножами и телефоном в прихожей, и что человек, отправивший на тот свет двух старух ради двух квартир, третью упускать не станет.

— Я уже позвонил, — соврал он и сам удивился, как ровно. — С автомата, внизу. Латынь у вас хромает, Раиса Сергеевна. Капли и таблетки — разные вещи. Врач бы не спутал.

Вот тут улыбка и сползла. Медленно — как та взвесь на дно стакана.

Милицейский «уазик» въехал во двор через семь минут — сосед снизу, у которого Аркадий-таки застучал в дверь по дороге наверх, оказался не из робких и набрал 02 сразу. Семь минут. Или пять. Или десять — кто их считал.

Старуху увезли в кардиологию. Отходили.

А Аркадий Ильич потом еще долго не мог пить свой вечерний чай спокойно: все казалось, что взвесь оседает слоями на дно. Профессия. Никуда от нее.