Линза, или Как я на весь коридор Москву показывал

Вот говорят: телевизор в комнате — это, гражданин, культура и полное тебе торжество над соседями. Поставил ящик со стеклышком, и ты уж не жилец из шестой комнаты, а человек при цивилизации, при экране. Врут, братцы мои.

Я через один такой ящик на всю квартиру барином выходил, честь свою чуть на линзу не намотал — а под конец сам же к соседу в зрители записался. Через плечо, из коридора, как последний человек. Но обо всем по порядку.

Купил я его весной. КВН-49, если кому интересно. Двенадцать сотен, между прочим, — я на них полгода в конторе цифру к цифре подбивал, обеды всухую жевал. Приволок домой, поставил на комод, включил.

Темнота.

То есть экран светится, а на экране — точечка, вроде звезды, и все. Потом точечка разъехалась, дернулась, встала на попа и вдруг — батюшки — показала мне живую тетеньку, которая пела про рябину. Маленькую такую тетеньку, с ноготь. Соседи после мне и растолковали народную мудрость про эти три буквы: КВН, дескать, — «Купил, Включил, Не работает». Смеялись. Ну, это они от зависти, я так понимаю.

Экранчик, надо признаться, был с почтовую марку. Тетеньку видно, а рябину уже не разберешь — так, рябь. И тут мне в аптеке присоветовали линзу. Стеклянная штука, вроде аквариума без рыб, ставишь перед экраном, заливаешь дистиллированной водой — и картинка растет, растет, делается прямо человеческого размера. За воду, заметьте, отдельно платил. Кто ж думал, что вода бывает по прейскуранту.

И вот тут, братцы мои, началась моя слава.

Первым просочился Пантелеймонов из восьмой. Он у нас по коридору ходит хозяином — тапки войлочные, живот вперед, взгляд ревизора. Постоял в дверях, покряхтел и говорит этак снисходительно: «Ну-ну. Балуетесь техникой». А сам сел. И не встал. Хоккей давали.

За Пантелеймоновым — супруга его. За супругой — старуха Дроздова с вязаньем. За Дроздовой — семейство Кукушкиных в полном составе, включая младенца, который на самом интересном месте орал, будто его судьи обидели. К пятнице у меня в комнате сидело человек четырнадцать. Своим табуретом я уже не распоряжался. Мне на нем сидел чужой шурин.

А я, дурак, гордился.

Стою у притолоки, руки в брюки, и приговариваю: «Тише, граждане, сейчас погоду покажут». Будто это я ее показываю. Будто я лично для них через линзу Москву во всю стену развернул. Управдом заходил — уважительно, не по делу, а так, приобщиться. Даже здоровался теперь первым. Я, само собой, кивал милостиво. Барин.

Жена шептала: «Костя, они ж тебе весь паркет истопчут». А я ей: «Молчи. Пущай ходят. Мы теперь при культуре».

При культуре мы продержались до среды.

В среду давали фигурное катание, набилось полкоридора, дышать нечем, младенец Кукушкиных в ударе. И в самый разгар, когда барышня на льду закрутилась волчком, линза моя возьми да и хрустни. По шву. Тихонько так — крак. И вся дистиллированная вода, за которую я по прейскуранту, — на комод, на пол, соседям в тапки.

Трубка зашипела. Экран моргнул и погас. Точечка, звездочка — все.

Тишина сделалась такая, будто я им не телевизор сломал, а самое Москву от сети отключил. Пантелеймонов поднялся весь мокрый, оскорбленный до глубины войлочных тапок, и сказал одно слово: «Хозяин». С таким, знаете, тоном. Дроздова смотала вязанье молча — а это, братцы, страшнее всякой ругани. И разошлись. Обиженные. Будто я им лично удовольствие недодал, недовыполнил план по фигурному катанию.

Аппарат я сдал в починку. Полтора месяца чинили и содрали еще восемьдесят рублей. А пока чинили, Пантелеймонов — тот самый, в тапках, — взял да и купил себе новый. Побольше. С заводской линзой, которая не течет.

И теперь, братцы мои, картина такая.

Каждый вечер хожу я в восьмую комнату. К Пантелеймонову. Смотреть хоккей. Стою в дверях, руки по швам, гляжу через чужое плечо на чужой экран, и слушаю, как хозяин снисходительно роняет: «Тише, граждане, сейчас погоду покажут».

А я киваю. Тихонько. Как все.

Вот и вся культура. Купил, включил — и в зрители к соседу вышел. Три буквы, оказывается, не соврали.