Лишний стежок

В Кудельной коллегии на Синь-реке вышивку не распускают. Стежок — это слово, а слов назад не берут. Так учили с первого дня, и весь первый год Стеша честно старалась шить, как все: ровно, послушно, ниткой, которая молчит.

А ее нитка — болтала.

Положишь оберег на пяльцы вечером, узор один. Утром придешь — другой. Ночью стежки сами себя выпарывают и ложатся заново, будто кто-то невидимый сидел над работой до рассвета и переделывал по-своему. Магистра Всеслава называла это «шить наизнанку». Забава — «браком». Стеша просто пряталась.

Коллегия стояла над рекой, которая и правда была синей — не от неба, от красилен. В подвалах булькали чаны с вайдой и мареной, и весь корпус пропах теплой мокрой шерстью, кислым протравом и ланолином; запах въедался в косы, в тетради, в самые сны. Наверху, под крышей, гудела сновальня — там натягивали основу для больших оберегов, и лестница, ведущая туда, скрипела на семи ступенях из тринадцати. Стеша знала все семь. Она вообще много чего знала про эти стены, потому что училась их не трогать.

Предметы шли своим чередом. Счет нитей — тоскливая арифметика, где за лишнюю нить в раппорте ставили минус. Кудельная грамота — теория: почему шерсть держит оберег, а шелк держит только красоту. Красильное дело — любимое, потому что там был Ждан.

Ждан таскал ведра из красилен, и руки у него до локтя были синие, несмываемо, навсегда. Он этого стеснялся. Стеша — нет. Ей нравилось, как он, отмеряя протраву, чуть шевелил губами, считая про себя, и как однажды, поймав ее взгляд, спрятал ладони за спину и покраснел так, что даже синева на руках будто потеплела.

— Не прячь, — сказала она тогда. — Красивый цвет.

Он ничего не ответил. Только через день на ее рабочем месте оказался моток нитки — редкой, глубокой сини, которую в коллегии выдавали только старшим. Откуда взял — не признался. Так у них и повелось: она молчала про свою нитку, он — про свою.

Зачет по обереговому шитью назначили на исходе осени. Вышить «на порог» — оберег, который вешают у входа, чтобы дом читал гостя: с добром идешь или нет. Работа простая по форме, честная по сути. Забава уже вышивала свой — идеальный, как из книжки, каждый стежок под линеечку. Она из ткацкого рода, у нее пальцы с колыбели знали иглу.

— Ты бы хоть начала, — бросила Забава, не поднимая глаз. — Или опять твое само дошьется?

Без злобы бросила. Хуже — с жалостью.

Стеша начала. И — сглупила.

В Большой палате висел Первый Оберег — гобелен основательниц. Три женщины над колодцем нитей, руки сплетены, а между ними прялка. Его чтили. К нему подводили новичков в первый день и говорили: вот с чего началось. Стеша, не придумав узор для порога, сделала то, что делать нельзя, — стала копировать. Просто чтобы рука шла. Три фигуры, колодец, прялка. К полуночи бросила, не докончив, и ушла спать.

Утром на пяльцах сидели четыре фигуры.

Четвертая — сбоку, чуть позади. Девочка. Моложе прочих, с распущенной косой, и в руках у нее был не готовый узор, а нитка, которую она выпарывала. Расшивала. Пускала работу назад — то самое, за что в коллегии карали.

Стеша сидела над своими пяльцами и не дышала. Нитка — синяя, жданова — легла сама, ночью, в фигуру, которой на настоящем гобелене не было. Она сто раз стояла перед Первым Оберегом. Там три женщины. Всегда три.

Весь день она искала предлог. Нашла к вечеру: пролила протраву, вызвалась замыть пол в Большой палате, осталась одна. Подошла к гобелену — с изнанки, куда никто не заглядывает, потому что зачем. Изнанка оберега — это его совесть; там видно все, что мастер прятал с лица.

И там, слева, под гладким фоном, она нащупала их. Узелки. Плотный ряд обрезанных концов — след фигуры, которую выпороли. Аккуратно, давно, но выпороли. Кто-то стоял между третьей женщиной и краем. Кого-то вынули из начала.

— Долго же ты не трогала стены, — сказали за спиной.

Магистра Всеслава. Слепая с молодости, она читала вышивку пальцами и, говорили, видела ими больше, чем иные глазами. Стеша дернулась, будто ее застали за кражей.

— Я не…

— Знаю, что не. — Старуха подошла, положила ладонь на изнанку, ровно на тот ряд узелков, безошибочно. — Ее звали Полада. Четвертая. Она и придумала распускающийся стежок — шов, который ночью правит сам себя, если мастер соврал днем. Оберег, который нельзя обмануть. Совет решил, что это опасно. Оберег должен слушаться, а не спорить. Полады не стало в узоре. А потом и вовсе.

— А дар? — тихо спросила Стеша. — Он же… он не выпарывается вместе с ниткой.

Всеслава впервые улыбнулась. Одними морщинами.

— Вот именно. Он ждет того, у кого руки не умеют врать. Ждал долго.

Зачет Стеша сдавала последней. Забава уже сияла со своим безупречным порогом. А Стеша повесила на пяльцы то, что вышила за ночь, — не тронув, не поправив, дав нитке договорить.

Четыре фигуры. Колодец. Прялка. И девочка с распущенной косой, выпарывающая ложь.

В палате стало тихо. Такой тихой, что слышно было, как в чане внизу лопаются пузыри вайды.

— Это против устава, — начал было один из магистров. — Распускающийся стежок запрещен…

— Это правда, — перебила Всеслава. — А правду мы, кажется, обещали хранить. Или нет?

Зачет зачли. С припиской «шов Полады» — впервые за много лет вписали это имя в журнал, и Стеша видела, как у Всеславы дрожала рука, когда та выводила буквы, которых так давно никто не выводил.

Ждан ждал ее у красилен. Молча протянул новый моток — на этот раз черный, тонкий, странный.

— Кривуля притащила, — он кивнул на ее паучиху, что деловито семенила по перилам. — Из-за той стены, где сновальня. Говорит, там еще узелки. Много.

Стеша взяла нить. Теплая. Живая почти.

Сколько же еще их — выпоротых из начала? Скольких вынули из узора, чтобы оберег молчал?

Она намотала черную нитку на палец и посмотрела вверх, на семь скрипучих ступеней. Придется все-таки потревожить стены.