Лоуренса судили через 30 лет после смерти — и это изменило английскую литературу

11 сентября. Шахтёрский посёлок Иствуд, графство Ноттингемшир, дымит трубами — обычный день, ничего особенного. Но именно тогда, 141 год назад, родился человек, чью книгу спустя тридцать лет после его смерти будут разбирать присяжные в лондонском суде. Не его самого судили. Книгу. Автор к тому моменту уже тридцать лет как лежал в земле под Ванс, на юге Франции.

Забавно, да? Труп в тюрьму не посадишь. А роман — можно.

Дэвид Герберт Лоуренс родился в семье, которая сама по себе была готовым сюжетом. Отец — шахтёр, малограмотный, пьющий, но с каким-то диковатым обаянием. Мать — бывшая учительница, начитанная, брезгливо смотревшая на мужа и перенёсшая всю нерастраченную нежность на сыновей. Это не литературоведческая догадка — это прямо роман "Сыновья и любовники", 1913 год, где мать душит сына любовью так плотно, что для живой женщины рядом с ним просто не остаётся места. Фрейд бы аплодировал стоя. Собственно, современники так и восприняли книгу — как учебник по эдипову комплексу, только написанный раньше, чем психоанализ вошёл в моду в Англии.

Парень вырывался из шахтёрского мира отчаянно. Учился, преподавал, читал — и в итоге сбежал не просто из Иствуда, а из собственной судьбы. В 1912 году Лоуренс увёл жену своего университетского профессора. Фрида фон Рихтгофен, немка, кузина того самого Красного Барона, бросила мужа и троих детей ради нищего учителя с амбициями писателя. Скандал был знатный. Ей — за тридцать, ему — двадцать шесть, у него ни денег, ни имени. Только упрямство и ощущение, что он прав.

Потом началась Первая мировая. И тут судьба решила добавить абсурда: пара живёт в Корнуолле, у моря, муж — англичанин с больными лёгкими, жена — немка. Соседи доносят, что по ночам они якобы сигналят подводным лодкам кайзера фонариком. Серьёзно. Их выгнали из графства как шпионов. В 1915 году роман "Радуга" объявили непристойным — тираж конфисковали и попросту сожгли по решению суда. Писателя, который через несколько лет станет одним из главных прозаиков века, официально признали автором порнографии и почти лишили средств к существованию.

Он не сломался — он написал продолжение. "Влюблённые женщины", 1920 год. Там есть сцена, из-за которой краснели даже видавшие виды критики: два героя-мужчины борются обнажёнными у камина, и борьба эта написана так, что грань между спортом и чем-то куда более интимным стирается напрочь. Английская литература того времени такого себе не позволяла. Лоуренс позволил — и получил очередную порцию проклятий вдогонку.

Дальше — годы скитаний. Италия, Цейлон, Австралия, Нью-Мексико, Мексика. Сам он называл это "диким паломничеством" — искал места, где цивилизация ещё не выело душу из человека дотла. В индейских резервациях он видел то, чего, по его мнению, катастрофически не хватало промышленной Англии: подлинность, тело, инстинкт вместо расчёта. Звучит немного как турист, ищущий себя за чужой счёт? Отчасти да. Но писал он об этом так, что до сих пор цепляет.

А в 1928 году вышла книга, которая перевернёт всё. "Любовник леди Чаттерли". Аристократка изменяет парализованному мужу с егерем — и делает это, по меркам того времени, слишком буквально описанным способом. Издавать в Англии отказались, Лоуренс напечатал роман частным образом во Флоренции. В книге больше десятка раз встречается слово на букву f, которое до тех пор в приличной английской прозе не появлялось вообще никогда. Ни разу за всю историю печатной литературы страны.

Роман запретили в Британии и США. На три с лишним десятилетия. И вот тут начинается самое интересное — то, ради чего вся эта история вообще стоит рассказа.

В 1960 году издательство Penguin решило выпустить полную, неотцензурированную версию романа. Государство подало в суд за непристойность. Процесс вошёл в историю прежде всего одним вопросом обвинителя присяжным: подходит ли эта книга для чтения вашими жёнами и слугами. Зал слушал этот вопрос — и уже тогда, в 1960-м, он звучал дремуче старомодно, как будто судья прибыл из позапрошлого века на машине времени. Присяжные Лоуренса — точнее, его текст — оправдали. Роман тут же раскупили тиражом в два миллиона экземпляров за год. Мёртвый писатель внезапно стал бестселлером.

Он и рисовал, кстати. В 1929 году в Лондоне открыли выставку его картин — обнажённые тела, откровенные позы. Полиция изъяла тринадцать полотен как непристойные буквально в день открытия. Тринадцать. Число выбрано без всякой иронии — просто так совпало, но получилось символично.

Умер Лоуренс в 1930-м, в сорок четыре года, от туберкулёза, во французском Вансе — почти в нищете, полузабытый литературным истеблишментом, который так и не простил ему прямоты. Признание пришло позже. Э. М. Форстер назвал его крупнейшим воображением своего поколения — и был чуть ли не единственным, кто сказал это вслух при жизни автора.

Вот в чём соль всей этой истории. Человек, всю жизнь писавший о теле, страсти, инстинкте против рассудка — умер, а решать, можно ли людям читать про то, что он написал, продолжали ещё три десятилетия чужие люди в судейских мантиях. Литература иногда мстит цензорам с опозданием на тридцать лет. Но мстит обязательно.