Марафон, или Как я себя первым по здоровью объявил

Браслет мне дочь надела. На левую руку, как арестанту. «Носи, папа, будешь считать шаги, для сердца полезно».

Я сперва отмахнулся. Семьдесят лет прожил без всякого счету, и шаги мои, слава богу, до магазина и обратно сами доходили, никто их не пересчитывал. А тут — резинка черная, а на ней стеклышко, и в стеклышке циферки бегут. Идешь — бегут. Стоишь — стоят. Умная штука, ничего не скажешь.

И жил бы я с ней тихо. Да только в домовом нашем чате завелся энтузиазм.

Объявили, значит, марафон. «Дорогие соседи! — пишет Люба из сорок второй, женщина активная, от нее всему дому беспокойство. — Кто больше пройдет за неделю? Победителю — торт от жильцов!» И тридцать этих, как их, восклицательных. Будто не марафон, а именины у всего подъезда.

Народ пошел писать. Кто восемь тысяч, кто десять. Сосед снизу, Аркадий Петрович, — двенадцать, и приписал: «Хожу по лестнице пешком, лифт для слабых». Гордый такой. А я, братцы мои, читаю это все — и во мне что-то дернулось. Как рыба на крючке.

Чтобы Аркадий Петрович, у которого одышка от третьего этажа, — и первый по здоровью? Нет. Не бывать.

И пошел я ходить.

Первый день — честно. Вокруг дома, вокруг гаражей, до сельмага и назад дворами. Устал как собака. Гляжу вечером в стеклышко — семь тысяч. Семь! А у Аркадия двенадцать. Он, шельма, лежит небось на диване, а браслетом трясет под телевизор.

Вот тут меня и осенило.

Браслет-то, он не глядит, ноги у тебя идут или что другое трясется. Ему дрожь подавай. Я это дело сразу сообразил — тридцать лет на заводе, механику понимаю. Привязал я его к дверце шкафа да и хлопал минут двадцать. Набежало три тысячи. Рука отвалилась, но набежало.

Мелко, думаю. Несолидно. Тут нужен размах.

И повел я глазом по квартире — да и уткнулся в стиральную машину.

Стоит она, голубушка, «Индезит», куплена в позапрошлом веке, а как выйдет на отжим — весь дом ходуном. Тарелки в серванте звенят, кот с подоконника съезжает, соседи снизу в потолок стучат. Силища.

Вечером, как стемнело, привязал я браслет резиночкой к этой машине. Загрузил белье, полотенца, что под руку легло. Нажал отжим. И спать.

Братцы мои. Что там было ночью — я не видел, я спал сном праведника. А наутро гляжу в стеклышко — и сажусь мимо табуретки.

Восемьдесят тысяч.

Восемьдесят тысяч шагов. Это ж, если по-человечьи, я за ночь до соседней области сходил и обратно. Пешком. Босиком по звездам.

Ну и вывалил я это в чат. Скромно так: «Отчитываюсь. 80 000. Здоровье, товарищи, само себя не находит».

Что там началось. Люба из сорок второй три восклицательных прислала и сердечко. Аркадий Петрович замолчал, будто его выключили. Кто-то написал: «Федор Лукич, вы наша гордость». Гордость! Я эту строчку раз пять перечитал. Даже чаю налил на радостях.

А торт, между прочим, уже почти в кармане.

В субботу собрались у дочери. Зять, внучка Настя — студентка, в этих телефонах как рыба, — ну и я, чемпион. Сижу королем. Рассказываю про режим, про то, что человек, если захочет, себя переделает в любом возрасте.

А Настя слушала, слушала — да и берет мой браслет.

«Дед, — говорит, — а покажи-ка график. У тебя тут в приложении все по часам расписано».

Я и не знал, что оно по часам расписано. Мне никто не докладывал.

Нажала она пальцем. Смотрит. И брови у нее вверх поехали — медленно, как шлагбаум.

«Дед. У тебя вся активность — с двух ночи до полтретьего. Скорость — сорок километров в час. Ты, — говорит, — во сне поставил мировой рекорд. Тебя в олимпийскую сборную надо. Посмертно».

Зять заглянул. Захрюкал.

Я сижу красный, как отжатое полотенце. А Настя все листает, все листает — и вдруг замирает.

«Ой. А тут еще написано: „Обнаружена аномальная вибрация. Проверьте крепление устройства“. Дед, ты чего к машинке привязывал — совесть свою?»

Вот и весь торт.

Смеялись до слез. Зять сказал, надо, дескать, «Индезит» в чат записать под моим именем — пущай сама и марафон бегает, у нее выходит лучше. А я сидел и думал одну горькую думу.

Выходит, самый здоровый человек в нашем доме — стиральная машина. Отжим у нее крепкий, режим железный, и на диване она не валяется.

Браслет я больше не ношу. Отдал внучке. А в чате написал коротко: «Уступаю первое место технике». И, братцы мои, никто даже не удивился.