Мастер стеклянных глаз

Глаз ставят последним.

Сначала каркас из проволоки, потом стружка и пакля — нутро набивают тем, чего не жаль. Натягивают шкуру, стежок к стежку, изнутри, чтоб шва не видать. А глаз — в самый конец. Стеклянный, на тонкой ножке; его сажают на мастику и держат пальцем, пока не встанет ровно. Пока не начнет смотреть.

Сорок один год я вставляю зверям глаза.

Лисы, куницы, глухари, кабаньи головы для дачников, что хотят трофей над камином, — вся Одинцовская округа тащит ко мне свою добычу, а я возвращаю ее будто живой. Подвал при ветеринарной станции в Голицыне — моя мастерская. Потолок низкий, лампа под жестяным блином абажура, дух формалина пополам со столярным клеем. К этому запаху привыкаешь так, что дома, среди чистых занавесок, чего-то не хватает — как курильщику без сигарет.

Чай пью с чабрецом. Только с чабрецом. Заварка в жестянке из-под грузинского, еще советской, и когда бросаю щепоть — по подвалу идет сухой июльский луг. Тот, за конным заводом, где я пацаном ловил ужей.

Витька появился в апреле.

Жилистый, лет тридцати, с руками конюха — а он и был конюхом, там же, за путями, при заводе. Принес мне куницу, безупречно снятую, без единого пореза на мездре. Я такой чистой работы у любителя не встречал.

— Научите, Родион Ильич, — сказал он и улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, ровная, только не доходила до глаз. Глаза оставались стеклянными. Как у моих зверей.

Он стал приходить по вечерам. Приносил трофеи — то зайца, то лису. Смотрел, как я работаю, и все повторял без ошибки, будто уже делал это тысячу раз, а ко мне ходит так, для порядка. Однажды я включил кассету — старый «Кино», магнитофон шипел, но Цой пробивался сквозь шип:

«Песен еще ненаписанных сколько,
Скажи, кукушка, пропой.
В городе мне жить или на выселках,
Камнем лежать или гореть звездой…»

Витька замер над столом. И тихо, себе под нос: «Камнем лежать. Это правильно. Камнем — надежнее».

В мае у нас пропал мальчишка. С Северного, ездил на велике к бабке в Захарово и не доехал. Через две недели — еще один, из поселка при заводе. Велосипед нашли в лесополосе у шоссе, аккуратно прислоненный к березе. Аккуратно. Вот что мне не давало покоя. Бросил бы — валялся б. А его прислонили.

Бабы у магазина шептались про маньяка. Мужики ставили капканы вокруг дач. А я вставлял глаза лисе и думал о Витькиных руках. Чистых. Без единого пореза.

Он приволок мне свою последнюю работу в июне, поздно, когда станция уже спала. Барсук. Огромный, набитый идеально. Я взял его — и в горле встало что-то холодное, как ключевая вода. От барсука пахло не формалином. Земляной сыростью и еще чем-то. Сладковатым. Тем, что ни с чем не спутаешь, если хоть раз работал с павшей скотиной по лету.

— Витя, — сказал я осторожно. — Ты где это делаешь? Дома нельзя, вонь.

— В гараже, — он смотрел на меня своими стекляшками. — У меня там все оборудовано. Ямник, инструмент. Хотите покажу? Тут недалеко, за насыпью. Никто не ходит.

За насыпью. Где нашли велосипед.

Я сказал, что стар для ночных прогулок, и потянулся к чайнику — руки надо было чем-то занять, а то они дрожали. Витька встал между мной и дверью. Не грубо. Просто встал, будто невзначай, так что выход теперь был за его спиной, а я — в углу, среди своих зверей.

— Ильич, — сказал он ласково. — А вы никому про гараж-то не говорите. Ладно? Я ж вам как учителю доверяю.

Лампа качнулась. По стенам поехали тени лис и куниц — все повернули ко мне стеклянные глаза разом, будто ждали, чем кончится. Магнитофон дошипел кассету до конца, щелкнул и замолчал.

Тишина.

В этой тишине я услышал, как он дышит — ровно, спокойно, как дышат над готовой, послушной работой. Он шагнул ближе. Протянул руку — ту самую, без единого пореза — и снял с полки мою мастику. Стеклянные глаза на длинных ножках тихо звякнули в жестянке, которую он взял в другую руку.

— Покажите еще раз, — сказал Витька. — Как вы их сажаете. Чтобы смотрели.

Я до сих пор не знаю, зачем взял банку с глазами. Может, чтоб чем-то занять руки. Может, чтоб не смотреть ему в лицо.

Его потом взяли. Через год почти. Про гараж за насыпью в газетах писали такое, что я перестал читать. Одного из последних, кого у нас в стране за это к стенке.

А я все работаю. Только глаз теперь ставлю не последним. Первым. Чтоб зверь смотрел на меня с самого начала — пока я еще могу отвести взгляд.