Модельная, или Как я под собственную фотографию полгода стригся

У нас в редакции завели пропуска.

Раньше входили просто. Кивнул вахтеру Кузьмичу, буркнул «здрасьте» — и наверх, в свою многотиражку. Кузьмич знал всех в лицо лучше, чем собственную родню. А тут спустили распоряжение: карточка, фотография, печать наискосок. Порядок.

Снимал нас фотограф Разудалов, прямо в актовом зале, на фоне серой простыни. Очередь шла по алфавиту. Я — на букву «М», времени было навалом.

Заглянул ко мне ответственный секретарь Сахнов, посмотрел долго, как на смету.

— Ты зарос, — сказал он. — На документ так нельзя. Документ — это, брат, на годы. Сходи, приведи голову в божеский вид. И чтоб солидно. Ты все-таки лицо издания.

Лицо издания. Тираж — тысяча двести экземпляров, из них четыреста идут в макулатуру, не разворачиваясь. Но лицо.

Пошел я в мужской зал при Доме быта. Обычная стрижка там стоила сорок копеек, модельная — рубль. Я человек скромный, мне и сорока было много.

Сел в кресло. Мастер — Роберт. Не Роберт Иваныч, не Роберт Петрович, а просто Роберт, будто одного имени достаточно, чтобы все про него понять. Худой, с гребенкой за ухом и глазами человека, которому тесно в отведенных ему стенах.

— Только подровняйте, — говорю. — Ничего не выдумывайте. Мне на документ. Как есть, только покороче.

Он накрыл меня простыней — торжественно, будто памятник открывал. И начал.

Ножницы у него пели. А сам он тем временем рассуждал. О том, что голова человека — это его, извините, визитная карточка. Что по затылку он читает биографию вернее, чем участковый по прописке. Что вот ходят к нему разные, а он в каждом видит не клиента, а, можно сказать, замысел природы, который надо только слегка поправить.

Я слушал и кивал. Кивать под ножницами — дело опасное, но я увлекся.

А зря.

Когда Роберт снял простыню и развернул меня к зеркалу, из зеркала на меня посмотрел незнакомый мужчина. Молодой. С висками, сведенными на нет, с зачесом набок — не человек, а фотография из журнала мод социалистической Польши. Лет на десять моложе. И, что обиднее всего, гораздо приличнее меня настоящего.

— Я же просил — как есть, — сказал я тихо.

— Как есть — это неинтересно, — ответил Роберт с достоинством. — Как есть у вас и без меня было. Рубль.

Заплатил рубль. Куда денешься.

Разудалов, увидев меня, крякнул от удовольствия. Щелкнул. Через неделю выдали пропуск: печать наискосок, и с карточки глядит бодрый молодой брюнет с зачесом. Красавец. Хоть на доску почета.

А дальше время пошло своим чередом. Волос — он ведь растет, инструкции ему не писаны.

Через две недели зачес осел. Виски вернулись. Из зеркала снова смотрел я — обыкновенный, слегка помятый жизнью корреспондент отдела писем.

И вот тут-то все и завертелось.

Подхожу к вахте. Кузьмич — тот самый, что двадцать лет знал меня в лицо, — берет пропуск, смотрит на карточку, смотрит на меня. Хмурится.

— Гражданин, — говорит, — это не вы.

— Кузьмич, — говорю, — окстись. Двадцать лет мимо тебя хожу.

— Ходили. А теперь у меня инструкция. Должно совпадать. А у вас на карточке прическа, а на голове, извините, происшествие.

И не пустил. Меня. В мою же редакцию.

Сахнов только руками развел. Разудалов предложил переснять — но для повторной съемки требовалось заявление в трех экземплярах, с визой хозяйственника, а хозяйственник был в отпуске до октября.

Оставался один выход.

Роберт.

Так я и хожу к нему с тех пор. Раз в две недели, как штык. Отдаю рубль, сажусь в кресло и говорю уже без всякой надежды: «Как на карточке, Роберт. Только как на карточке».

Он делает зачес. Я на день молодею и на день становлюсь похож на приличного человека, которого однажды выдумал вдохновенный мастер из Дома быта.

А наутро волос отрастает — и я снова превращаюсь в себя.

Я теперь стригусь не ради красоты. Красота — дело наживное. Я стригусь, чтобы Кузьмич признал во мне меня. И, честно говоря, до сих пор не решил, кто из нас двоих в этой истории настоящий — я или тот брюнет с карточки, которого я догоняю каждые две недели и никак не могу догнать.