Моль против судьбы

Работаю часовщиком в Ельце, мастерская крошечная, на Торговой улице, вывеска облезла еще при Брежневе, но клиенты находят. Специализация — старые механические часы, карманные особенно. Люблю эту работу: тишина, лупа, крохотные шестеренки — успокаивает.

Пришел ко мне как-то Наум Ильич. Возраст — под восемьдесят, костюм-тройка, будто на прием собрался, хотя на дворе — вторник, обычный сентябрьский день. Достает из внутреннего кармана часы. Серебряные, потертые, с гравировкой "Н. и Е., навсегда" на крышке.

"Остановились, — говорит, — в тот же день, когда она ушла. Двадцать лет как стоят. Носил как память, заводить не пробовал — думал, судьба так решила".

Голос дрогнул. Тут бы, наверное, полагалось мне что-то сказать проникновенное — а я молчал, смотрел на механизм.

Открыл заднюю крышку. Внутри — пыль, конечно, время свое дело сделало, но не только пыль. Между шестеренками застряло что-то темное, ссохшееся. Приглядываюсь — моль. Обычная платяная моль, дохлая уже лет пятнадцать как минимум, заклинила балансир намертво.

Молчу секунды три. Потом говорю как есть: "Наум Ильич, это не судьба. Это моль".

Он на меня посмотрел так, будто я у него отца оскорбил.

"Как — моль?"

"А вот так. Залезла куда-то в щелочку, застряла, механизм и встал. Могло случиться в любой день — хоть за месяц до, хоть через год после. Просто совпало".

Он сидел молча минуты две. Потом — расхохотался. Громко, на всю мастерскую, аж очередь в коридоре забеспокоилась.

"Двадцать лет, — говорит, — я эту моль судьбой считал!"

Я вычистил механизм, смазал, поставил новую пружину — часы пошли, как новые, тикают ровно. Наум Ильич забрал их, расплатился — четыреста рублей взял, работы там было минут на сорок, — и на пороге обернулся.

"Знаешь, — говорит, — а ведь хорошо, что моль. Была бы правда судьба — я бы, наверное, так и не решился второй раз посвататься. А тут — несерьезно все как-то получилось. Не страшно".

Через месяц узнал: женился он. Во второй раз, в свои-то годы. Часы, говорят, идут исправно.