Морг на Невзорова

В Минске я работаю судебно-медицинским экспертом тридцать четыре года. Морг на Невзорова — старый, низкий, кафельный, ещё со времён Брежнева. Лампы дневного света гудят. Пол выщербленный. Запах формалина, спирта и моющего. К этому привыкаешь за месяц, потом перестаёшь чувствовать.

Живу на Алибегова, в типовой девятиэтажке. До работы — пятнадцать минут на маршрутке через мост над Свислочью. Зимой утром Минск синий, фонари жёлтые, троллейбусы скрипят на повороте у Дворца спорта. Я люблю минский январь — тихий, белый, медленный.

У меня привычки. Я пью пиво раз в неделю, по пятницам, в «Раковском броваре», за двадцать минут до закрытия — народу мало. Беру кружку лагера и шкварки. Никогда — два пива. И никогда — не на работе.

Моя работа — обычная, как у бухгалтера. Просто на столе у меня — не балансы, а человеческие тела. Я не философствую. Тело — это контейнер, в котором что-то происходило при жизни. После смерти контейнер интересен по-своему. Я его читаю.

Муж давно умер. Дочь живёт в Бресте, замужем за инженером. Звонит по воскресеньям. Я отвечаю по громкой связи, потому что одной рукой обычно мешаю кашу.

В декабре, в среду, нам поступило тело без документов.

Это бывает. Мужчина, на вид лет семидесяти, в сером пиджаке, в брюках, в коричневых ботинках. Найден на скамейке в парке Челюскинцев. Сначала подумали — пьяный, не реагировал. Скорая констатировала. Привезли к нам — неопознанный, значит, наш.

Я начала осмотр.

Лицо обычное. Не красивое, не уродливое — обычное. Волосы белые, редкие. Уши прижатые. Зубы свои, аккуратные, что для его лет редкость. Руки не трудовые, но и не белые: кто-то, кто много писал, держал ручку.

Следов насилия — нет. Уколов — нет. Гематом — нет. Сердце увеличено, но не критично. Печень изношена, но в пределах возраста. Желудок пустой.

Выглядело как естественная смерть. Возможно, ишемический инфаркт. Но что-то в нём меня царапало. Я долго смотрела на лицо. Потом проверила карманы.

В правом кармане пиджака — сложенный вчетверо лист бумаги. Школьный, в линейку. Пожелтевший, протёртый на сгибах — его складывали и раскладывали десятилетиями. На нём — список фамилий. Около двадцати штук. Старательно, прописными буквами:

«Иванчук Г.
Лисовская М.
Якимов А.
...
Маркевич Л.
Демидчик С.»

Я замерла.

Демидчик С. — это я. Светлана. Светлана Демидчик.

Я перечитала список.

Тринадцать фамилий — зачёркнуты. Семь — нет.

Моя — не зачёркнута.

Я положила лист на стол. Сняла перчатки. Села.

Из радиоприёмника санитара Витьки, который он всегда оставляет включённым, тихо играло:

«Скованные одной цепью,
Связанные одной целью...»

Наутилус. Витька любит старое.

Я закрыла глаза.

Позвонила заведующему. Объяснила. Заведующий сказал: «Светлана Аркадьевна, это не наша ситуация. Ваше дело — заключение. Напишите, приобщите находку, передайте следователю. И идите домой».

Я написала. Передала. Уехала.

Дома сварила пельмени. Не ела. Села к окну. Минск горел жёлтым. На балконе соседнего дома мерцал телевизор.

Я открыла телефон. Нашла в записной книжке знакомую следачку — Алёну, мы вместе учились, она потом ушла из медицины в следствие. Позвонила.

«Алёна, у вас в архивах нет старого дела — восьмидесятые, детдома, Витебская область?»

Алёна помолчала. Долго. Потом сказала: «Зачем тебе?»

«Тело сегодня привезли. Со списком в кармане».

Она снова помолчала. И тихо, совсем не своим рабочим голосом:

«Светик. Ты в каком детдоме была до удочерения?»

Я не ответила. Я не помню тот детдом. Мне было четыре года.

«Не суйся, — сказала Алёна. — Поняла? Не суйся».

Я положила трубку.

Ночью мне снилось.

Я стою в коридоре морга. Длинный, кафельный, гудящий. Из-за каждой двери — кто-то дышит.

В конце коридора — мужчина в сером пиджаке. Спиной. Стоит и пишет на стене карандашом.

Я подхожу.

Он дописывает мою фамилию.

И зачёркивает её.

Я проснулась.

За окном шёл снег. Минск спал. Из кухни доносилось тихое тиканье часов — старых, бабкиных, которые я тащу за собой с восемьдесят восьмого, потому что без них тишина — неживая.

Я встала. Поставила чайник. Села.

Через неделю мне позвонили из УВД. Сказали: тело идентифицировано, мужчина 1955 года рождения, бывший воспитатель детдома в Витебской области, давно числился в розыске по делу, которое закрыли в восемьдесят пятом. Списка в материалах нет — потеряли.

Потеряли.

Я вспомнила Алёнино молчание в трубке. Она не удивилась списку. Она удивилась, что он всплыл.

Я положила трубку.

Утром поехала на работу.

Когда вошла в свой кабинет, на столе лежал тот же сложенный вчетверо листок. Школьный, в линейку. Пожелтевший, протёртый на сгибах.

Моя фамилия теперь была зачёркнута.

Я посмотрела на список.

Тринадцать стали четырнадцатью.