Найденыш, или Как я целую неделю искала хозяев самой себе

Кот появился в четверг. Серый, крупный, с мордой сановника — сидел на площадке между третьим и четвертым, у горячей батареи, и глядел на меня так, будто это я к нему на прием записалась. Без очереди.

Я, милые мои, женщина сердобольная. Мимо голодной твари пройти — нет, не умею; воспитание не то. Наклонилась, поговорила ласково. Он в ответ прикрыл глаза — снисходительно, как барин отпускает лакея. И этого мне хватило.

Взяла на руки. Тяжелый, разбойник.

Дома первым делом — паника. Чем кормить? Куда деть? А главное — чей? Тут-то меня и осенило. Домовой чат. Двести тридцать душ, и все, как один, специалисты по чужим делам. Сфотографировала я найденыша на диванной подушке — он и на подушке сидел, будто позировал для календаря, — и подписала: «Соседи! Нашелся котик. Серый, воспитанный, ласковый. Ищем хозяев».

Отправила.

И началось.

Первой откликнулась Тамара Никитична из двенадцатой — женщина, которая в нашем чате отзывается на все, кроме собственной совести. «Ах, какой красавец! Клавдия Ивановна, вы просто ангел». Ангел. Я, признаться, порозовела. Дальше пошло-поехало: сердечки, восклицательные знаки, кто-то принес пакетик корма «Феликс», кто-то — блюдце с ободком. Мужчина из соседнего подъезда, которого я отродясь в глаза не видала, написал: «Побольше бы таких людей». Это про меня. Побольше бы таких людей.

К вечеру я была уже не Клавдия Ивановна с четвертого этажа. Я была — Та, Что Приютила.

Назвала его временно Барином. Временно, потому что со дня на день ждала хозяев; а вышло — на неделю. Или дней на восемь. Кто их считал.

Кормила по-царски. Не «Феликсом» же ангелу срамиться — купила ему в «Пятерочке» шпроты «Балтийские», сорок девять рублей банка, и полбатона «Докторской». Барин ел с достоинством, не торопясь, будто делал мне одолжение. А я стояла над ним и умилялась. Знаете, есть такое счастье — кормить кого-то, кто тебе за это ничем не обязан.

За хозяевами, между тем, дело не стало.

Пришла девица с пятого — мол, наш котик, Персик, потерялся. Я Барина к ней вынесла. А он — ноль внимания. Отвернулся, хвостом дернул. «Не признал, — говорю. — Кошка своих завсегда признает. Идите, милая, ваш Персик в другом месте гуляет». Девица ушла ни с чем. И правильно: кот врать не станет, кот — животное честное.

Потом дедок из пятнадцатой заявился. Тоже, говорит, вроде наш. Барин на дедка так глянул — сверху вниз, через плечо, — что дедок сам засомневался и ретировался.

Так я, милые мои, и отсеивала претендентов. По одному ей ведомому признаку: признал — не признал. И с каждым отказом чувствовала себя все нужнее. Вершила, можно сказать, судьбы. В чате писали сводки: «Как там наш найденыш?» — а я отвечала обстоятельно, будто с фронта: покушал, поспал, освоился. Тамара Никитична даже предложила «скинуться Клавдии Ивановне на корм», и вот тут я, каюсь, возгордилась окончательно.

А в субботу приехала внучка. Аня.

Поставила сумки, разулась, прошла в комнату — и замерла. Смотрит на Барина. Барин смотрит на нее. И тут Аня говорит — так буднично, будто про погоду:

— Бабуль. Так это ж Дымок. Твой. С балкона.

Молчание.

— Какой еще с балкона, — говорю. — С балкона у меня приблудный сидит. Помоечник. Серый, грязный, чужой. Я его от жалости подкармливаю с самого декабря, но он — ничей. А это — Барин. Приличный кот.

— Бабуль, — Аня уже смеется, — это один и тот же кот. Ты его помыла, шпротами откормила — вот он и приличный стал. Он через форточку на лестницу вышел, а ты его и не узнала.

Я на балкон. Смотрю — а там пусто. Миска стоит, подстилка примята, а помоечника-то и нет.

Вот оно что.

Целую неделю, милые мои, я по всему подъезду искала хозяев. Отказывала честным людям. Принимала соболезнования и корм. Ходила в ангелах. А хозяин-то все это время был — я. Своего же кота, только отмытого да откормленного, я в упор не признала. Потому что грязного жалеешь, а чистому — кланяешься. Такая уж, видно, во мне порода.

Отнесла Барина обратно на балкон. То есть Дымка. То есть — себе.

А в чат написала коротко: «Хозяин нашелся. Кот в надежных руках». И ведь ни словечка не соврала.