Наследники Марьина, или Цветы над могилой

Прошло три лета с того дня, как на сельском кладбище, среди берез, вырос свежий холмик, и старики Базаровы, поддерживая друг друга, приходили к нему, покуда были силы. Теперь и они лежали рядом. А жизнь, безжалостная и прекрасная, текла себе дальше, не оборачиваясь.

В Марьине цвела сирень.

Аркадий сделался рачительным хозяином, и хутор, еще недавно клонившийся к упадку, заметно поправился: скотина стала гладкой, мужики — если не довольными, то хоть не голодными, а Катя ждала второго ребенка и по вечерам играла на фортепьяно тихие, задумчивые вещи, от которых Николаю Петровичу неизменно хотелось плакать — счастливыми, стариковскими, ничего уже не стыдящимися слезами.

Однажды в июне на террасу, где все семейство пило вечерний чай, поднялся нежданный гость.

Это была она. Анна Сергеевна Одинцова — теперь по мужу госпожа ***, ибо она, как и предсказывал автор, вышла-таки замуж, по убеждению, за человека умного, дельного и холодного, как ключевая вода. Она мало переменилась. Все та же спокойная, чуть надменная красота, все те же ровные, ничего не выдающие глаза. Только у губ пролегла тонкая, едва заметная черта — не то усталости, не то запоздалого сожаления.

— Я проездом, — сказала она, опускаясь в плетеное кресло с той безупречной грацией, которая двадцать лет назад свела бы с ума полк гусар. — И не могла не завернуть. Хотела... хотела побывать на могиле.

Все поняли, на чьей.

Аркадий побледнел. Катя молча взяла мужа за руку. Николай Петрович засуетился, заговорил о погоде, о видах на урожай, о том, что дороги нынче дурны, — обо всем, лишь бы не о том, о чем все думали.

Наутро Анна Сергеевна велела заложить пролетку и одна поехала на кладбище.

Оно лежало в стороне от села, унылое, как почти все наши сельские кладбища: покосившиеся кресты, вытоптанные скотиной дорожки, две-три облезлые березы. Но над могилой Базарова кто-то заботливо посадил цветы — простые полевые цветы, и они разрослись, и цвели теперь буйно, безмятежно, невинно, точно им не было ровно никакого дела до того страстного, мятежного, все отрицавшего сердца, что истлевало под ними.

Анна Сергеевна долго стояла, опираясь на зонтик.

Ветер шевелил ее вуаль. Где-то в вышине, невидимый, звенел жаворонок — тонко, бесконечно, счастливо. И этот звон, и запах разогретой земли, и цветы, и синее, равнодушное небо — все жило, все дышало, все торжествовало над смертью, и от этого торжества делалось особенно горько.

Она вспоминала.

Его руки. Его резкий, насмешливый голос. То, как он смотрел на нее — дерзко и беззащитно разом, как смотрит человек, который отрицает любовь ровно до той минуты, пока она не схватит его за горло. Она вспоминала ту ночь, когда он открылся ей, а она — испугалась. Испугалась не его, а себя, того темного и сладкого, что шевельнулось в ее холодной, расчетливой душе. И оттолкнула. И была права. И была бесконечно, непоправимо неправа.

«Что было бы, скажи я тогда „да“?» — думала она. И не находила ответа. Да и был ли ответ? Он бы все равно умер — от этой ли раны на пальце, от другой ли, от самой своей громадной, никуда не вмещавшейся силы, которой в тогдашней России некуда было деться, кроме как в могилу.

— Прощайте, Евгений Васильевич, — сказала она вслух, и голос ее дрогнул — впервые, быть может, за много лет. — Вы были правы. Природа не храм. Но и мастерская вышла у нее... прескверная. Слишком много в ней ломается хорошего материала.

Она наклонилась, сорвала один цветок — самый простой, лиловый, безымянный, — и спрятала его на груди, под перчаткой. И пошла к пролетке, не оборачиваясь, ступая по вытоптанной траве, стройная, прямая, уже снова холодная, уже снова непроницаемая.

А цветы остались цвести.

Они цвели над ним и в то лето, и в следующее, и много-много лет спустя, когда уже и Аркадий поседел, и Катины дети выросли и разъехались, и самое имя Базарова стерлось из памяти живущих. Цветы не знали ни его имени, ни его гнева, ни его отрицания. Они просто росли из земли, в которую он лег, и глядели на равнодушный мир своими невинными глазами, и говорили — тихо, без слов — о вечном примирении и о жизни бесконечной.