Нейросеть, или Как Захар Лыков заезжего программиста срезал

Захара Лыкова в Мокрых Выселках держали за умного. Не за начальника — начальников тут отродясь не жаловали, — а именно за умного, что, согласитесь, не одно и то же. Работал он сторожем на пилораме, оклад имел двадцать одну тыщу, зато читал. Все подряд. Что под руку ляжет: и про черные дыры, и про пчел, и брошюрку какую с почты — лишь бы буквы.

И была у Захара страсть. Тихая, но лютая.

Срезать приезжих.

Как заявится в деревню кто из городских земляков — на чистой машине, в белых кроссовках, с этим вот выражением на лице, будто он тут всем что-то важное привез, — так к вечеру мужики уже знали: будет спектакль. Соберутся у Лыковых на лавочке, семечек нащелкают полную пазуху, сидят. Ждут. Захар всегда приходил последним. Сядет с краю, помолчит, поскребет щетину. А потом — вопросик. С виду пустяковый, а под ним — яма метра на три, и колышки на дне.

В то лето приехал Аркадий.

Сын Тамары Ильиничны, той, что на краю живет, у ветлы. Уехал парень лет восемь как, выучился, и вот — вернулся показаться. Машина серая, длинная, тихая, как рыба. Жена Виолетта — в белых штанах, по нашей-то грязи. И должность у него, братцы, такая, что мужики три раза переспросили: искусственный, говорит, интеллект делаю. Нейросети. Триста, говорит, тыщ выходит. В месяц.

Мужики переглянулись. И, конечно, повели его к Захару. Не сами повели — так, к слову за столом свернули. Мол, есть у нас тут один, ты бы, Аркадий, с ним потолковал, интересный дед.

Захар пришел, как всегда, последним.

— Ну здорово, — говорит. — Значит, машины разумные строишь.

— Строю, дядь Захар. Обучаем модели. Она текст пишет, картинки рисует, отвечает на любой вопрос.

— На любой?

— Практически.

Захар кивнул. Долго кивал. Мужики притихли — знали эту его повадку, когда он кивает, а сам колышки на дне ямы поправляет.

— А вот скажи мне, Аркаша, — начал он мягко, почти ласково. — Твоя машина знает, что она — машина?

Аркадий улыбнулся снисходительно. Как городские улыбаются, когда думают, что дед сейчас про лампочки спросит.

— Ну, в некотором смысле она обладает информацией о собственной природе, да.

— Информацией. — Захар причмокнул слово, будто карамельку. — Информация — это, брат, у нас на автобусной остановке в рамочке висит. Про расписание. А я тебя про другое. Ей — стыдно?

— Что, простите?

— Стыдно ей бывает? Вот соврет она человеку — и что? Ночь потом не спит? Ворочается?

Аркадий засмеялся. Красиво так засмеялся, ровными зубами. Виолетта тоже прыснула.

— Дядь Захар, у нее нет ночи. И совести в человеческом понимании тоже нет. Это же алгоритм. Она не переживает.

— Ага, — сказал Захар. И это «ага» упало на стол, как гиря. — Стало быть, не переживает. А ты, Аркаша, восемь лет ее, бессовестную, уму-разуму учишь. За триста тыщ. Чтоб она, значит, людям вместо человека отвечала. Так?

— Ну… упрощенно — так.

Захар подался вперед. Мужики затаили семечки за щекой.

— А теперь ты мне вот что растолкуй. По-простому, для деревни. Вот приходит к тебе, к живому, человек. С бедой. Жена ушла, скажем, или сын пьет. И спрашивает: как жить дальше? А ты его к машине отсылаешь: она, мол, ответит, у нее вся информация. Она ему и накатает — складно, с запятыми, лучше твоего. Все верно накатает. А человек-то — повесится. Потому что ему не ответ нужен был, дурья твоя голова. Ему нужно было, чтоб напротив него живой сидел и тоже не знал, как жить. Вот и вся твоя нейросеть. Понял, нет?

Тишина.

Долгая, гулкая тишина, в которой было слышно, как на ветле шебуршит воробей и как у Виолетты в белых штанах медленно, но верно оседает вечерняя роса.

Аркадий открыл рот. Закрыл. Опять открыл.

— Ну, это философский вопрос… эмпатия, эмоциональный интеллект, мы над этим как раз…

— Во-от, — протянул Захар и встал. — «Как раз». Восемь лет — и «как раз». Ты, Аркаша, сперва сам научись напротив человека молча посидеть, а уж потом машину учи. Пойду я. Спокойной ночи, ребята.

И ушел. Не торопясь, руки за спину.

Мужики выдохнули. Крякнули. Кто-то уважительно сказал: «Ну Захар. Ну голова». Аркадий еще долго сидел, тыкал в телефон, будто там ответ прятался, и было ему, видать, погано — при жене-то, при белых штанах, срезали как есть.

А того, братцы, никто в тот вечер не знал.

Не знали, что накануне Захар полночи просидел на кухне с внуковым телефоном. Что там у него, у внука, стоит эта самая штука голосовая, колонка. И Захар, притворив дверь, чтоб жена не слыхала, тихонько так, с уважением даже, у нее выспрашивал:

— Слышь… а как бы тебя, вот такую, каким вопросом поставить, чтоб не выкрутилась? Ну, самым что ни на есть каверзным. По совести чтоб.

И она, дура бессовестная, ему все честно и выложила. Пункт за пунктом. Про стыд, про живого напротив, про то, что ответ человеку не всегда нужен.

А Захар записал. В тетрадочку. Ту, в клеточку, за одиннадцать рублей.

Поутру он тетрадочку в печку сунул. От греха.