Нобелевского лауреата судили как предателя родины. Вот что осталось от его гения

Голод.

Не метафора — самый настоящий, из тех, что скручивает кишки в узел и заставляет жевать собственные пальцы от отчаяния. Именно этим занимался в 1880-х годах молодой норвежец по имени Кнут Педерсен, слоняясь по улицам Кристиании без гроша в кармане. Потом он взял псевдоним Гамсун — и написал книгу, после которой литература уже не могла быть прежней. Сегодня, 167 лет со дня его рождения, самое время вспомнить: этот человек одновременно изобрёл современный роман и опозорился перед собственной страной так, что его чуть не признали невменяемым. Буквально.

Начнём с начала — с фермерского сына, которого жизнь мотала по континентам, будто щепку в шторм.

Гамсун родился в 1859 году в захолустье Гудбрансдален, в семье бедного крестьянина. Школы — минимум, работы — через край: сапожный подмастерье, коробейник, дорожный рабочий, шерифский помощник, школьный учитель без диплома. В двадцать с небольшим он дважды рвался в Америку — искать счастья, а нашёл в основном разочарование. Работал кондуктором трамвая в Чикаго. Пытался фермерствовать в Северной Дакоте. Читал американцам лекции о литературе — и, что характерно, там же обозвал Марка Твена третьесортным юмористом для детей. Публика, я так понимаю, была не в восторге.

Из Америки он вернулся нищим, злым и с готовым материалом для мести всему миру. Этой местью стал роман «Голод» (1890) — и вот тут началось по-настоящему интересное.

Книга не про сюжет. Сюжета там, если честно, почти нет: безымянный писатель бродит по городу, голодает, галлюцинирует, жуёт собственный палец, продаёт последние пуговицы с пальто, чтобы купить бумагу для рукописи — которую потом никто не покупает. Всё. Но форма — вот что взорвало литературный мир. Гамсун полез человеку прямо в голову, показал распад сознания изнутри, без дистанции, без объяснений автора. До Джойса, до Кафки, до всего модернизма двадцатого века. Исаак Башевис Зингер потом прямо скажет: вся современная литература, со всеми её приёмами субъективности, выросла из этого маленького голодного романа.

А ведь есть ещё «Пан» (1894) — история лейтенанта Глана, влюблённого то ли в женщину, то ли в саму дикую природу северной Норвегии; текст настолько плотный, настолько пропитанный запахом леса и морской соли, что читаешь и физически чувствуешь холод скандинавского лета. Критики того времени пожимали плечами. Сейчас — включают в списки лучших романов о любви за всю историю. Как обычно.

Потом — тишина лет на двадцать. Ну, не совсем тишина: он писал, много и хорошо, но взрывного эффекта уже не было. А потом бабахнуло снова — в 1917 году вышли «Соки земли», роман-эпопея о крестьянине Исааке, который вгрызается в дикую землю и строит на ней хозяйство буквально голыми руками. Никакого модернистского распада сознания — наоборот, гимн труду, земле и терпению. Контраст с «Голодом» разительный; будто их писали два разных человека. В 1920-м за этот роман Гамсуну дали Нобелевскую премию. Норвегия гордилась. Заслуженно, в общем-то.

А потом всё испортилось. Основательно.

К началу сороковых Гамсуну было под восемьдесят, он почти оглох, здоровье трещало по швам — и в этом состоянии он умудрился публично поддержать нацистскую оккупацию Норвегии. Писал статьи в её защиту. В 1943-м лично встретился с Гитлером — и, по свидетельствам очевидцев, до того его достал жалобами на действия рейхскомиссара Тербовена, что фюрер демонстративно вышел из комнаты. Небольшое утешение для страны, которую он предал. После смерти Гитлера Гамсун написал ему некролог, где назвал его «борцом за права народов». Норвегия такого не забывает и не прощает — во всяком случае быстро.

После войны его судили. Формально — не за измену как таковую: суд признал, что возраст и глухота серьёзно ослабили его рассудок, а значит, полноценно отвечать за свои действия он не мог. Официально это называлось «ослаблением умственных способностей». По сути — вежливый способ сказать: старик совсем спятил, но денег с него всё равно возьмём. И взяли — колоссальный штраф, почти всё состояние. Гамсуну было девяносто, когда он сел и написал книгу-ответ, «По заросшим тропам» — злую, ясную, совершенно не похожую на бормотание выжившего из ума старика. Возможно, в этом и была вся ирония: суд объявил его невменяемым, а он в ответ выдал текст острее, чем у половины молодых авторов того времени.

Умер в 1952-м. Почти столетний, всеми проклинаемый на родине — и всё равно признанный одним из главных писателей столетия за её пределами.

Так что делать с таким наследием? Отменить книги из-за политики автора — соблазн понятный, но глупый: Кафка, Хемингуэй, Генри Миллер, Томас Манн — все они признавали прямой долг перед этим норвежским крестьянским сыном, который научил литературу нырять внутрь черепа персонажа и не выныривать, пока не закончится текст. Можно презирать человека. Сложнее — вычеркнуть то, что он сделал с формой романа. Гамсун доказал главное, сам того не желая: талант не гарантирует порядочности, а порядочность — далеко не всегда идёт рука об руку с гением. Мерзкое сочетание. Но правдивое.