Ночная смена в аптеке номер семь

У провизора есть привычка, от которой уже не избавиться: я читаю людей по тому, что они покупают.

Валерьянка и упаковка презервативов на одном чеке — свидание, которое человека пугает. Пять пачек снотворного за неделю — беда, тихая, домашняя. Активированный уголь среди ночи в новогодье — понятно без слов. За двенадцать лет за прилавком я насмотрелся столько человеческих сюжетов, что мог бы книгу написать. Не напишу, конечно. Кто ее будет читать.

Аптека номер семь. Самара, улица Галактионовская, круглосуточная. Ночью сюда стекается весь бессонный город: таксисты за аскорбинкой, мамаши с орущими младенцами, дядьки с давлением под двести. Я, Лев Борисович, стою за стеклом, как рыба в холодном аквариуме, и отпускаю.

Женщину я приметил в марте.

Аккуратная. Пальто хорошее, серое, без единой ворсинки. Говорила негромко, вежливо, глаза опускала. Просила порошки — навесные, ручной развески, которые у нас еще готовят по старинке в задней комнате. Рецепт был на пожилого мужчину, Пал Палыча какого-то. «Для дедушки, сердечное, доктор выписал».

Обычное дело. Я развесил, отпустил, забыл.

Через неделю — снова она.

Через неделю — опять.

Вот тут во мне что-то и щелкнуло. Знаете, как половица под ногой ночью — тихо, но ты замер.

Потому что рецепт был на сердечное. А сердечное так часто не меняют. Кардиолог выписывает курс на месяц, человек его пьет спокойно. А тут — каждую неделю новая бумажка, новый порошок, и всякий раз чуть другой состав. Я стал приглядываться к рецептам.

И вот что.

Подпись врача плясала.

Не так, как пляшет живая подпись — та всегда узнаваемо кривая, у каждого доктора свой фирменный вихор. Эта же каждый раз была чуть-чуть иной. Наклон гулял. Как будто ее срисовывали. Старательно, но срисовывали — с образца.

Я провизор, не графолог. Но рецепты через мои руки текут рекой, и подделку я чую нутром, как пекарь чует, что тесто не подошло.

А главное — состав.

В последних порошках сердечный гликозид шел в дозировке на самой верхней границе. Формально — по рецепту, комар носа не подточит. Но я-то знаю: гликозиды коварны. Терапевтическая доза и опасная разделены тонюсенькой ниткой. Пьешь такое неделю за неделей — оно копится в теле, копится, а потом сердце просто останавливается. И вскрытие покажет: сердечная недостаточность. У старика. Кто удивится-то.

Медленное убийство, расписанное по граммам.

Я похолодел прямо за прилавком.

Стоп. Спокойно, Лева. Может, ты себе напридумывал. Может, у Пал Палыча правда никудышное сердце и врач просто перестраховщик. Ты кто такой, следователь? Твое дело — отпустить и не лезть.

Вот так я себя уговаривал. Малодушно. До того самого вечера, когда она пришла в пятый раз.

На улице лил дождь, косой, апрельский. Она сложила зонт, и я увидел ее руки. Хорошие, ухоженные руки, кольцо с камушком. И на запястье — часы. Мужские, тяжелые, явно с чужой руки.

— Пал Палычу, — сказала она и положила рецепт. — Он совсем плох стал. Не встает почти.

«Совсем плох». А то как же. Еще пара порошков — и не встанет никогда.

Я взял рецепт. И вместо того чтоб уйти развешивать, спросил — сам от себя не ожидал:

— А Пал Палыч вам кем приходится?

Она вздрогнула. Едва-едва. Но я за двенадцать лет научился ловить это микродвижение — когда человек не готов к вопросу.

— Свекор. А что?

— Ничего. Оформлю. Минут пятнадцать, порошок навесной, сами понимаете.

Я ушел в заднюю комнату. И там, среди склянок и весов, у меня тряслись пальцы.

Свекор. Не дедушка. Свекор. Значит, наследство. Квартира, скорее всего, — в центре, старый фонд, такие сейчас золотые. Мужские часы на ее руке. Подделанная подпись врача, которую она, видимо, срисовывала с настоящего старого рецепта. Растущая доза гликозида. И «доктор», которого — я почти не сомневался — не существовало.

Я мог просто отпустить порошок. И умыть руки.

Вместо этого я сделал две вещи.

Первую — развесил порошок. Но безвредный. Обычная глюкоза, ни грамма гликозида. Пусть Пал Палыч поживет.

Вторую — переписал с рецепта все: номер поликлиники, фамилию «врача», дату. И утром, сдав смену, пошел не домой спать, а в отделение.

Следователь, молодой парень с усталыми глазами, сначала смотрел на меня как на городского сумасшедшего. Аптекарь, ночь не спал, притащил какие-то порошки. Но когда я разложил перед ним пять рецептов подряд и показал, как гуляет подпись, как ползет вверх дозировка, — он перестал зевать.

— Проверьте врача, — сказал я. — Того, чья фамилия в рецептах. Ставлю зарплату — такого в поликлинике нет.

Врача не было.

Пал Палыч был. Восемьдесят один год, ветеран, квартира на Волжском проспекте, окна на реку. И невестка, которая последние полгода трогательно заботилась о нем — сама готовила, сама давала лекарства.

Ее взяли. Экспертиза нашла в старых порошках, что остались у деда в тумбочке, тот самый гликозид в убойной концентрации. А еще нашла запас на будущее — в ее сумочке, аккуратно, по пакетикам.

Деда откачали. Он, говорят, до сих пор не верит. Плачет.

А я вернулся в свой аквариум. Стою за стеклом, отпускаю аскорбинку таксистам и валерьянку влюбленным трусам.

Люди думают, аптекарь просто продает таблетки.

Нет. Аптекарь читает вас по чеку, как гадалка по ладони. И иногда — очень редко — на этой ладони видно смерть.

Чужую. Расписанную по граммам. Заранее.