Номер без окон

Отель — это машина для сна. Так сказал мистер Х., когда нанимал меня ночным клерком: люди приезжают, платят вперед, спят — а мы делаем деньги на их снах. Он засмеялся на слове «сон», и я, дурень девятнадцати лет, засмеялся следом, потому что жалованье обещали хорошее, а Чикаго тем летом кишело деньгами, как труп мухами.

Шел девяносто третий. Весь мир свалился в наш город на Всемирную выставку — «Белый город» у озера, электрические огни, колесо в небо, толпы, толпы, толпы. Приезжие сходили с поездов ошалелые, с чемоданами и провинциальным восторгом в глазах, и им всем нужна была койка подешевле да поближе к ярмарке. У нас было и то, и другое.

Дом стоял на углу, три этажа, красный кирпич, аптека внизу. Хозяин строил его сам, по своим чертежам, и подрядчиков менял каждые пару недель — чтоб ни один, говорил он, не знал всего дома целиком. Я тогда думал: скупердяй, экономит. Теперь думаю иначе.

Коридоры там заворачивали не туда. Честное слово. Идешь по прямой — упираешься в стену. Дверь помечена «34», а за ней чулан без окна, глухой, обитый чем-то мягким изнутри. Лифт ходил охотно вниз и капризничал вверх. В некоторые комнаты вели газовые трубки — не для света, свет был электрический, — а просто трубки, с краником снаружи, в коридоре, под моей рукой у стойки.

Я спрашивал про краники один раз. Только раз.

— Это, мой мальчик, чтоб протравить клопов, — сказал хозяин и потрепал меня по щеке ладонью сухой и холодной, как перчатка. — Ты ведь не любишь клопов?

Гостей я записывал в большую книгу. Красивым почерком, меня мать учила. Мисс такая-то из Айовы, приехала на выставку одна, ищет место машинистки. Молодые вдовы. Барышни без родни. Хозяин всегда сам провожал их наверх — сам, лично, с ключом, — и они ему улыбались, потому что он был обходительный, зубы белые, глаза голубые, добрые, как июньское небо. Я такого доброго лица больше ни у кого не видел. И, боже упаси, не увижу.

В холле стоял граммофон. По ночам, когда пустела улица, хозяин заводил одну и ту же пластинку — вальс, что играл на всей выставке, его насвистывал каждый второй приезжий:

«After the ball is over, after the break of morn... after the dancers' leaving, after the stars are gone...»

После бала. После рассвета. Когда танцоры разошлись, а звезды погасли.

Я вел книгу и заметил вещь, от которой в животе сделалось пусто. Гости въезжали. Я записывал: прибыл. А напротив — пусто. Ни «выехал», ни «съехал», ни счета закрытого. Как будто мисс из Айовы все еще спит наверху, третью неделю подряд, и вторая, и третья, и вон та, что смеялась над вальсом.

Я считал по книге. Двадцать имен без выезда. Двадцать спящих. А комнат, где я слышал по ночам движение, — от силы три.

В ту ночь граммофон крутил свой вальс, и я не выдержал. Взял запасной ключ и пошел наверх, к глухой комнате без окна, из-под двери которой уже сутки тянуло чем-то сладким и жирным, вроде подгоревшего сала.

Вставил ключ. Не поворачивается. Снаружи не заперто — заперто изнутри.

А за дверью — дышат.

Медленно, тяжело, с присвистом. И знакомо. Так дышит хозяин, когда доволен.

Я убрал руку от замка. И тут внизу, в холле, у стойки, скрипнула половица. Я знаю каждую свою половицу — эта у самого газового краника. Того, что от вот этой комнаты. Только я стоял наверху. А внизу кто-то стоял у краника. И вальс все играл, играл, заело иглу:

«...after the stars are gone... after the stars are gone... after the stars are gone...»

И я услышал, как краник — очень мягко, почти ласково — повернули.

Я съехал той же ночью. Через окно аптеки, порезав ладонь о стекло. Хозяину сказал утром — заболела мать в Огайо. Он улыбнулся своим добрым небом и пожелал доброй дороги.

Потом газеты написали, сколько их нашли в его подвале. Число я повторять не стану. Скажу только: в книге я не досчитался куда меньше. Он вел счет аккуратнее меня.