Номерок, или Как я в чужой бобер на минуту барином вышел

В театр меня затащила супруга. Сам бы я не пошел. В театре я засыпаю на второй арии — и не от бескультурья, а от тепла и бархата; убаюкивает, как ребенка.

Но тут случай особый. Давали оперетту «Сильва», билеты по рубль двадцать, и супруга сказала так:

— Пойдем, Костя. Люди идут, а мы что — хуже людей?

Против этого, братцы мои, возразить нечего. Хуже людей быть не хочется никому. Даже мне.

Оделся я в свое. Пальтишко у меня, скажу честно, не пальтишко, а недоразумение — на рыбьем меху, воротник вытертый до полной, можно сказать, идеи, и одна пуговица держится на честном слове да на белой нитке. Но в театре ведь не в пальто сидят, а в креслах. Так я себя утешал.

Сдали мы с супругой одежу в гардероб. Старичок там был — сухонький, с усами, как два восклицательных знака, и швырял чужие пальто через плечо с таким презрением, будто это не пальто, а личные его обиды. Дал мне номерок. Восемьдесят восемь. Круглый, латунный, теплый от чужих рук.

Сел я. Погас свет. Заиграла музыка.

И я, как порядочный человек, уснул.

Проснулся от аплодисментов. Супруга толкает: «Хлопай, Костя, хлопай, неудобно». Я хлопаю. Кому — не знаю. За что — тем более. Но культурно.

А после спектакля, братцы, началось главное. Толпа. Все разом ломанулись за одежей, будто там не пальто выдают, а последний в жизни поезд. Меня притерло к барьеру, придавило чьей-то дамой в перьях, номерок восемьдесят восемь я держал над головой, как знамя.

Старичок хвать мой номерок — и швырнул мне через плечо пальто.

Толпа меня вынесла в фойе. Я, еще не разобравшись, продел руки в рукава — и обомлел.

Тяжелое. Теплое. Подкладка — шелк, холодит ладонь, как речная вода. А воротник — бобер. Настоящий, братцы, бобер, густой, лоснится, дышит. Я такой воротник только на управдоме нашем и видел, да и то издали.

Понял я в ту же секунду: не мое. Мой рыбий мех так не греет и так не пахнет — от чужого пальто шло не пойми чем, не то одеколоном, не то достатком.

И надо бы вернуть. Совесть — вот она, тут же, под ложечкой скребется. А ноги не идут. Стою.

Потому что — минуточку. Одну минуточку побыть в бобре. Пройтись по фойе не Костей из десятой комнаты, а человеком солидным, при воротнике, при подкладке. Кому от этого худо? Никому.

И я пошел.

Братцы мои, как я пошел! Плечи развернул. Подбородок кверху. Иду мимо зеркала — и сам себя не узнаю: не жилец, а, можно сказать, персона. Супруга рядом семенит, шепчет:

— Костя, откуда бобер? Костя, чей это на тебе бобер?!

— Молчи, — говорю я ей вполголоса, барственно так. — Иди и не порти момента.

И вот тут-то, аккурат под люстрой, оно и грянуло.

— Держите! — заревело сзади. — Держите, граждане! Мое пальто увели! Бобровое!

Оборачиваюсь. Катится на меня гражданин. Толстый, красный, без пальто, в одном пиджаке, и трясется весь от справедливого гнева, как студень на подносе.

В груди у меня что-то дернулось и оборвалось. Барин из меня вышел весь, разом, будто пробку выдернули. Стою — а сам уже не персона, а вор при вещественном доказательстве. И доказательство на мне надето и застегнуто.

— Гражданин, — лепечу, — тут ошибочка. Номерок... восемьдесят восемь... старичок сам...

— Я тебе покажу восемьдесят восемь! — И к барьеру: — Товарищ администратор! Милицию!

Собралось фойе. Все глядят. Дама в перьях глядит. Супруга глаза в пол, будто она тут случайно и меня видит впервые в жизни.

Стали разбираться. Старичок-гардеробщик усами шевелит, номерки перебирает, ворчит, что публика нынче пошла — сама не знает, в чем пришла, в чем ушла. Стянули с меня бобер. Отдали толстому. Тот напялил, отдышался, застегнулся на все пуговицы и посмотрел на меня так, будто я у него не пальто, а честь семейную примерял.

А моего-то нету.

Пять минут ищут — нету. Десять — нету. Оказалось, пальтишко мое на рыбьем меху этот самый толстый гражданин еще раньше в руках повертел, за тряпку принял и в угол на лавку отшвырнул. С глаз долой.

Нашли под чужими галошами. Смятое, с оторванной наконец пуговицей — той самой, на белой нитке.

Надел я его. Холодное. И воротник как воротник — вытертый до идеи.

Шли домой молча. У поворота супруга наконец говорит:

— Хорош барин. Весь театр на тебя как на карманника глядел.

— Зато, — говорю, — минуту в бобре походил. Одну минуту, а помнить буду до могилы.

Тут она даже остановилась.

— Дурак ты, Костя. Дорогая у тебя минута вышла. По рубль двадцать за билет, да стыда на червонец.

И ведь права, братцы. Правее не бывает.

Теперь, как заведет она свою песню — «пойдем, Костя, люди идут» — я ей отвечаю коротко и с полным достоинством:

— Пущай идут. А я в своем рыбьем меху да на своем диване. Оно хоть и не бобер, зато никто через плечо не швыряет.