Новая книга: Научная фантастика / Постапокалипсис - Тёмный, мрачный, депрессивный - Максим Орлов

Мир умер не сразу. Сначала угасал — медленно, почти незаметно, как уголёк, которому уже нечем дышать. Потом — разом. Корпорация «Архос» назвала это Коллапсом; правительства, пока они ещё существовали, предпочитали слово «инцидент». Уцелевшие не называли это никак. Слова иссякли вместе с остальным.

Семь лет спустя. Или восемь — счёт давно потерян.

Илья Рогов просыпается в руинах деревни, которой уже нет. Среди пепла и покорёженного металла — один-единственный след. Нет, не труп: его семья исчезла три дня назад без объяснений, без прощания, без тела. Как испаряется вода в жаркий день — только что была, и вот уже нет. Остался амулет на гвозде. Тот самый, который жена носила всегда.

Высокий, рыжеволосый, с чёрной повязкой на левом глазу — Илья выглядит как человек, которого уже ничем не удивить. Это обманчиво. Он весь из противоречий: честный до боли, но трус по природе; любящий, но завистливый; ищущий искупления за нечто, о чём не говорит вслух даже самому себе. А грех прост и потому невыносим: три года назад, когда машины «Архоса» пришли за соседями, он всё понял — и спрятался в погребе, промолчал, чтобы уцелеть самому. Несколько семей забрали. Он назвал это позицией. Теперь исчезла и его семья, и он не может отделаться от мысли, что это расплата. Его ногти обкусаны до мяса. Голос заикается, когда он врёт — а врёт он редко, но точно в нужный момент.

Он выходит в пустоши. Других вариантов нет.

Пустоши — это буквально то, что осталось от мира за пределами укреплённых секторов «Архоса»: битое стекло, ржавые скелеты небоскрёбов, пыль со сладковатым запахом, который трудно описать и невозможно забыть. Пыль здесь называют прахом. «Архос» утверждает: прах опасен, именно он вызывает безумие у тех, кто слишком долго остаётся снаружи. Что только Источник защищает от распада.

Источник. Голубоватое вещество, залегающее глубоко под землёй. Почти невесомое на вид, почти живое на ощупь. «Архос» добывает его, перерабатывает, распределяет строго за лояльность. Без Источника не работают генераторы. Без него гаснет свет — буквально и переносно: человеческий разум, лишённый Источника, начинает расслаиваться, как мокрая бумага.

На вторые сутки пути Илья встречает Алексея — бывшего военного, теперь изгоя. Светловолосый, подтянутый, смотрит чуть мимо, будто видит что-то за твоим плечом. Хочет защищать людей — это он повторяет как мантру, потому что однажды отказался выполнить приказ, и людей всё равно не стало. На запястье часы, которые давно встали; носит как напоминание. С Алексеем увязался Ноль — старый разведывательный дрон с чёрным чувством юмора: жужжит, собирает данные, иногда произносит фразы, которых никто его не учил.

Путь к Сектору Один занимает недели. По дороге к ним присоединяются ещё трое.

Наталья — почти подросток из мегаполисной элиты, с ожоговым следом вдоль щеки. Взгляд человека, который уже предал кого-то близкого. Хочет спасти мир — но пока не понимает, что это желание само по себе может быть замаскированной жаждой власти.

Илона — женщина с янтарными глазами и письмом в кармане, которое она никому не показывает. Была замужем за учёным «Архоса», спроектировавшим извлечение квалиа. Узнав правду, убила его — слишком поздно. Перед сном ходит по кругу вокруг лагеря, ровно тридцать два шага: это периметр их бывшего дома, отмеренный по памяти.

Анна появляется последней, у ночного костра, как всегда с опозданием. Тёмные волосы, серые глаза, татуировка из имён вдоль предплечья — имена тех, чью переработку она видела и не остановила. Потому что Анна знает то, чего не знают остальные: она была внутри «Архоса». Видела цех. Видела, как из человека делают свет. Сбежала — но не бесплатно: в ней остался вживлённый биомаяк, о котором она сама не подозревает.

Между ними пятью нет гармонии. Есть трение — живое, до искр. И есть иное: между Алексеем и Илоной возникает тихая, поздняя любовь — двое сломанных, узнавших друг друга в темноте. Анна, которую тоже тянет к Алексею, видит это — и старая рана открывается заново. Костёр здесь горит голубоватым — из-за Источника в почве. Красиво. Жутко.

— Если Источник формирует наше восприятие, — говорит однажды Илья, грызя ноготь, — то н-наши выборы ненастоящие. Мы не мы.

— Мы никогда и не были «мы», — отвечает Алексей. И непонятно: это цинизм или мудрость.

Предательство приходит раньше, чем ждёшь. Сканер Ноля находит биомаяк «Архоса» — в Анне. Она клянётся, что не знала, и, скорее всего, не лжёт: маяк вживили без её ведома, когда она была внутри. Но улики двусмысленны, и подозрение падает на каждого по очереди. Любовь Алексея и Илоны теперь кажется то величайшей защитой, то идеально выверенной ловушкой. Даже Ноль ведёт себя странно: воспроизводит записи, которых не делал. Записи, в которых все пятеро уже были здесь — раньше. Много раз.

В Секторе Один они находят то, чего искали. И то, чего не искали. База данных о пропавших — есть. Семья Ильи — в базе. Но рядом с именами метка, которой не должно существовать: «Субстрат. Уровень Альфа». Это не категория людей. Это категория ресурса.

«Архос» не добывает Источник из земли. Он добывает его из людей.

Квалиа — субъективный опыт, само ощущение бытия кем-то — можно извлечь, сжать, переработать. Пропавшие не умерли. Их превратили в свет. В тот самый голубоватый свет, без которого остальные не могут жить. Здесь, у стены с данными, Илона наконец читает письмо мужа — и сжигает его в голубом пламени терминала, отпуская вину. Анна подтверждает: она видела это своими глазами.

Это первый слой правды. Второй — страшнее.

Записи Ноля не заканчиваются. Они продолжаются — за пределами этого момента: выход из Сектора, попытка разрушить «Архос», провал — и возврат. К руинам деревни. К исчезновению семьи. Снова и снова. Сколько раз? Счётчик переполнен или намеренно стёрт. Вопрос больше не в том, кто враг. Вопрос в том, существует ли этот мир вообще. Пустоши, Коллапс, Источник — иллюзия? Конструкт? Чья-то симуляция, запущенная с неизвестной целью?

Маяк Анны успел отправить сигнал. «Архос» знает, где они. Час, максимум. Выбор: разрушить сервера — и, возможно, уничтожить всех «субстратов», включая семью Ильи, — или уйти, и петля начнётся снова.

Илья стоит у стены. Амулет зажат в кулаке так крепко, что металл режет ладонь. Кровь капает на пол — и в лужице отражается голубоватый свет. На секунду кажется, что в этом отражении что-то движется. Лицо. Не его.

Он делает выбор. Или думает, что делает.

Потому что самый страшный вопрос здесь не «что такое правда» — он как раз имеет ответ, пусть и чудовищный. Самый страшный вопрос иной: если весь этот мир — чья-то иллюзия, то кто именно решил, что ты должен её видеть? И зачем? Что такого особенного в Илье Рогове, деревенском бедняке с повязкой на глазу и обкусанными ногтями, что именно он снова и снова оказывается в центре?

Ответа нет.

Пока.