Новогоднее дежурство, или Привалов и говорящий диван Выбегалло

Тридцать первого декабря я снова остался дежурить по институту. Так уж повелось: кто не умеет вовремя увернуться, тот и караулит НИИЧАВО в самую длинную ночь года. Магнус Федорович Редькин увернулся. Володя Почкин увернулся. А я — не успел.

В вестибюле пахло хвоей и озоном. Кот Василий, свернувшись на конторке, бормотал во сне что-то из середины сказки — не то про Бову, не то про транзисторы, — путался, ругался по-древнерусски и снова засыпал. Я расписался в журнале. Часы показывали половину одиннадцатого. Впереди была ночь.

Я обошел этажи. Все было заперто, как и полагается. В отделе Линейного Счастья кто-то забыл выключить генератор — сквозь щель под дверью сочилось теплое золотистое сияние, и я на всякий случай постоял в нем минуту. Стало хорошо. Потом стало подозрительно хорошо, и я ушел.

Беда, как водится, пришла из вивария.

Я услышал ее еще с лестницы: снизу неслось тягучее, надрывное, с прищелкиванием — будто кто-то большой и деревянный пытался петь романс. Я спустился. Дверь в лабораторию профессора Выбегалло была приотворена. Оттуда тянуло селедкой.

На полу, посреди опилок и обрывков газеты «За передовую магию», стоял диван.

Не тот диван. Не транслятор. Этот был новый — рыжий, клеенчатый, с продавленным сиденьем и пружиной, торчавшей наружу, как антенна. И он пел.

— Оченно вам всем добрый вечер, — сказал диван, увидев меня. Голос у него был Выбегаллов — сытый, самодовольный, с этим невыносимым «эб選» вместо французского. — Кес-ке-се, як говорится. Сидайте, гражданин, в ногах правды нема.

Я сел на табурет. На диван я садиться не стал — из принципа.

— Ты кто? — спросил я.

— Я есть, — с достоинством отвечал диван, — Модель Идеального Отдыхающего Человека, каковой не работает, а исключительно отдыхает, и через то удовлетворяет все свои потребности. Амброзий Амбруазович меня родили нонче об шести часах вечера. Для наглядности эксперименту.

— Понятно, — сказал я. Мне действительно стало понятно. Выбегалло опять родил кадавра. Только на этот раз не желудочно-неудовлетворенного, а, так сказать, диванно-удовлетворенного. Это было нечто новое. Хуже.

— А чего ты орешь на весь институт?

Диван обиделся. Пружина его дрогнула.

— Я не ору. Я самовыражаюсь. Мне, как существу отдыхающему, положено самовыражение. Я, между протчим, полон духовных запросов. Дайте мне, гражданин дежурный, селедки, семечек и телевизор, и я вам покажу всю глубину внутреннего мира трудового дивана.

Вот тут бы мне и уйти. Позвонить Роману, разбудить Витьку Корнеева, вызвать пожарных — что угодно. Но было полдвенадцатого, и я устал, и мне почему-то стало этого рыжего дурака жалко.

— Нет у меня телевизора, — сказал я.

— Тогда я буду страдать, — сообщил диван и запел заново.

К полуночи он спел весь репертуар: «Шумел камыш», что-то из оперетты и — уж совсем непонятно откуда — арию мистера Икс. Пел он фальшиво, но с чувством, и это было самое страшное. Потому что часам к первому диван начал требовать. Сперва — большего. Потом — еще большего.

— Мало! — гудел он, раскачиваясь на коротких ножках. — Хочу второй диван! Хочу занавески в цветочек! Хочу, чтоб все вокруг отдыхали, а я — отдыхал лучше всех! Хочу-у-у!

Потребности, как известно, растут. Особенно у того, кто их не заработал. Диван раздувался прямо на глазах — клеенка трещала, опилки сыпались, — и я вдруг с ужасом понял, что через полчаса он заполнит собой всю лабораторию, а к утру — весь институт, и Новый год мы будем встречать погребенными под идеальным отдыхом.

За окном ударили куранты. Двенадцать.

И в этот самый миг — из ниоткуда, как он умеет, — появился Кристобаль Хозевич Хунта. В смокинге. С сигарой. Свежий, как будто он только что вернулся с бала, а не с того света, куда он захаживал по служебной надобности.

Он оглядел диван. Диван осекся.

— Потребности, — задумчиво произнес Хунта, стряхивая пепел прямо на опилки, — есть только у того, кто способен их удовлетворить трудом. У всех прочих это не потребности. Это капризы. А капризы, коллега, я в бытность мою инквизитором лечил простым средством.

Он наклонился и что-то шепнул дивану на ухо. Тихо. По-испански. Я не расслышал.

Диван побледнел — насколько может побледнеть рыжая клеенка, — тихо ойкнул и сложился. Сам. Аккуратно. В маленький, скромный, никому не мешающий диванчик для одного. И замолчал навсегда.

— С Новым годом, Александр, — сказал Хунта и растаял в воздухе вместе с сигарой.

Я остался один. Кот Василий на конторке доспал наконец сказку до конца, вздохнул с облегчением и замурлыкал что-то новогоднее — на сей раз без ошибок. Я налил себе чаю из термоса. Понедельник начинался, как ему и положено, в субботу. А впереди была вся ночь. И весь год. И вся работа, которую мы, дураки, любили больше всякого отдыха.