Обед, или Как я одно окошко целый час совестил

В райцентр я поехал за деньгами. Своими, кровными, — на книжке лежали, копил.

Дело такое. Подходил у нас с Клавдией серебряный юбилей — двадцать пять лет, как расписались в Верх-Кислухинском сельсовете, под дождем, помню, расписывались, у меня сапог протекал. И задумал я ей полушалок. Настоящий, пуховый, с кистями — в райунивермаге видал такой, восемнадцать рублей. Чтоб к юбилею. Чтоб по-людски, а не абы что.

Приехал. Стал в сберкассе в очередь.

Очередь — три человека. Ну, думаю, дело на пять минут. А передо мной у самого окошка стоит один. Мужик в брезентовом плаще, местный, по всему видать. Спокойный такой, стоит и в окошко бумажку подает.

И вот подает он бумажку. А там, за стеклом, кассирша — Римма Захаровна, я после уж имя выяснил, — берет эту бумажку двумя пальчиками, глядит на часики стенные, глядит на нас — и говорит, будто гвоздь вбивает:

— Обед.

И — хлоп. Табличку. «Перерыв 13:00–14:00». И шторку задернула. Прямо, братцы, перед носом у мужика в плаще. А я — за ним. Значит, и перед моим носом.

Я на свои гляжу — отцовские, трофейные, с крышечкой. Без двух минут час.

— Позвольте, — говорю в шторку. — А как же без двух минут? У меня без двух.

Молчит шторка.

А мужик в плаще повернулся ко мне и говорит эдак умиротворенно:

— Ну обед же. Человек тоже кушать хочет.

И вот тут, братцы мои, меня и понесло.

— Человек? — говорю. — А мы, значит, не человеки? Мы, стало быть, можем и голодные постоять? У ней, значит, брюхо казенное, первого сорта, а у нас с тобой — так, второй свежести?

Мужик плечами пожал.

— Дак ведь положено, — говорит. — Отдых.

— Отдых! — Я даже кепку снял, до того распалился. — А ты посчитай, голова. Она час обедает. Нас тут четверо. Четырежды час — четыре часа. Она одним своим яйцом вареным у народа четыре живых часа отъела! Это по-твоему справедливо?

За мной старушка стояла, с узелком, — та вздохнула, вроде как за меня. А позади всех топтался паренек молоденький, в очках, студент вроде, — тот в книжку уткнулся и молчал. Молчал, зараза, как рыба.

Мужик же в плаще оказался не из молчунов.

— А ты, — говорит, — сам-то на обед ходишь?

— Хожу.

— Ну и она ходит. Чем ты лучше?

Тут, я вам доложу, во мне что-то дернулось, как поплавок на клеве. Философия пошла.

— А тем и лучше, — говорю, — что я на своем обеде никого за стеклом не держу! Я, когда щи хлебаю, передо мной народ с книжками не мается! Понял разницу? Тут, брат, не про еду речь. Тут про уважение к живому часу человеческому.

— Дак и ее час живой.

— Ее один! А наших четыре!

— А может, ее один нашим четырем дороже.

Вот ведь, гадюка спокойная. Приложил.

И сцепились мы с ним, братцы, всерьез. Про то, чей час дороже. Про то, кто кому служит — она нам али мы ей. Старушка с узелком то на меня перекинется, то на него. Из-за угла еще двое подошли, встали, слушают, как кино. А час-то идет. Я уж и про полушалок забыл, и про Клавдию, и про юбилей. Мне уж не деньги — мне правду вынь да положь.

Стоим. Спорим. Стекло потеет.

Я за этот час все выложил. И про то, что государство на нашем терпении стоит, как изба на четырех углах. И про то, что человек букашкой себя чует, когда перед ним шторку задергивают. Красиво говорил, сам себя заслушался. Паренек в очках даже книжку опустил.

Без двух минут два гляжу на отцовские часы. Победил, думаю. Всех переспорил. Мужик в плаще уж и не возражает, стоит, покряхтывает.

И вот ровно в два — шторка дзинь. Отдернулась. Римма Захаровна, порозовевшая от яйца и чая, глядит на меня в упор.

А во мне — гордость. Széроко так стало на душе. И говорю я мужику в плаще, рукой эдак поведя, по-барски:

— Проходи, мил-человек. Проходи первый. Я не за деньгами стоял. Я за принцип. Мне не к спеху.

Он и прошел. Быстренько так. И старушку я пропустил — жест, думаю, дам, пущай видят, кто тут широкой души. И паренька — иди, говорю, студент, учись у народа. Троих вперед себя пустил. Стою, гордый, как памятник самому себе.

Паренек отошел от окошка, я шагнул. И тут Римма Захаровна поднимает на меня свои усталые глаза и говорит:

— Все, гражданин. Касса до трех. Меня в райком вызвали, инкассацию считать.

И — хлоп. Табличка. Шторка.

Стою. В руке сберкнижка. За стеклом — никого. И принцип мой, весь как есть, при мне остался. Целехонький.

Домой я приехал без полушалка. Клавдия спрашивает:

— Ну как, купил?

— Не купил, — говорю. — Зато, Клава, справедливость на весь райцентр отстоял.

Она на меня поглядела так... ну, как на паренька того с книжкой. Молча. И пошла ставить чайник.

А полушалок я ей потом купил. Через две недели. Простой уж, без кистей, за двенадцать. Кассирша там другая была — та без обеда сидела. И, доложу вам, братцы: до чего же с ней хорошо и молча деньги считались.