Обратная тяга, или Почему я не молюсь огню

Двадцать третий год в пожарной охране, и Артем Кузьмичев усвоил одну вещь. Огонь — не враг. Враг — это когда ты не понимаешь, куда он побежит.

Смена заканчивалась. Полшестого утра, часть на окраине Автозаводского района дремала, как большая уставшая собака. Артем мыл кружку под краном — ту самую, синюю, с отколотой ручкой, из которой пил все двадцать три года. Мылил, значит. Думал о даче, о том, что теща опять переставила бочку с водой не туда.

И тут пол под ногами дернулся.

Не как при землетрясении. По-другому. Будто кто-то выдернул мир из-под него, как скатерть из-под посуды в дурацком фокусе. Кружка выскользнула. Он не услышал, как она разбилась.

Потому что услышать было нечем — вокруг стоял рев.

Дым. Первое, что он опознал, был дым. Профессионально, автоматически, еще до того как открыл глаза: смолистый, черный, тянет низом — значит, горит хвоя, свежая, много. Артем лежал на дощатом настиле, а над ним — не потолок части, а рассветное небо в оранжевых прожилках. И крыши. Деревянные, крутые, чешуйчатые от дранки, лепятся друг к другу как грибы на пне.

Город горел.

— Отче, прими! Отче, прими! — где-то рядом выли на два голоса.

Артем сел. Голова гудела, во рту — привкус меди. Улочка кривая, узкая, дома в обхват бревен. Через три двора от него полыхал ambар — нет, не амбар, склад какой-то, длинный, — и огонь уже перекидывался на соседнюю кровлю. А народ… народ стоял. На коленях. Кланялся пламени.

Вот это ему не понравилось больше всего.

— Вы чего расселись? — рявкнул он, вставая. Ноги держали. Уже хорошо. — Ведра где? Багры? Воду тащите, крышу вон ту разбирать надо, пока не занялась!

На него обернулись. Бородатый мужик в холщовой рубахе — глаза шальные, счастливые какой-то нехорошей радостью.

— Огненный Отец сошел к нам, — сказал он с придыханием. — Он берет свое. Кто встанет между Отцом и его добычей — сгорит душой навек.

— Ага, — сказал Артем. — А кто не встанет — сгорит телом. Вместе с городом. Тело тоже жалко, знаешь.

Мужик не понял. Смотрел, как на юродивого.

Времени на богословие не было. Артем это чуял спиной, лопатками, всем своим пожарным нутром: ветер западный, слабый, но крепчает. Через полчаса огонь дойдет до плотной застройки, а там улицы в метр шириной — и все, кранты городу. Сгорит дотла, вместе с молящимися.

Он уже видел планировку. Просто видел — как на выезде, за секунду. Где узко, где перекинется, где рванет.

— Слушай сюда, — он поймал за плечо какого-то паренька, что не молился, а тупо стоял с раскрытым ртом. — Тебя как звать?

— Ждан…

— Ждан. Дом вон тот, крайний, — Артем ткнул пальцем, — он пустой?

— Кожевника Мирона. Съехал он.

— Отлично. Ломаем.

— Что?!

— Дом ломаем. Раскатываем по бревнышку. Огню жрать станет нечего — он до города и не дойдет. Понял? Это называется — разрыв. Полоса, через которую пламя не перепрыгнет.

Паренек смотрел так, будто Артем предложил зарезать родную бабку. Ломать чужой дом! Когда сам Отец берет свое! Да за такое…

— Он же святотатство творит! — заголосил бородатый. — Хватайте безумца!

К Артему двинулись. Трое, крепкие. И вот тут он понял цену вопроса — не абстрактно, а очень конкретно, желудком: местные его сейчас или прибьют, или отдадут огню в жертву, для комплекта.

Плохо.

Но было еще кое-что. Артем двадцать три года не спорил с людьми у горящего дома — он их организовывал. А испуганный человек слушается того, кто не боится.

— Стоять! — гаркнул он так, что бородатый споткнулся. Командирский голос, отработанный на сотнях паникующих. — Ты! — палец в лицо ближнему. — Хочешь узнать, чего твой Отец на самом деле хочет? Смотри.

Он не стал ждать. Подхватил валявшийся багор — обычная деревяга с крюком, слава богу, инструмент везде одинаковый, — и рванул к дому кожевника. Крюком за верхнее бревно, весом всего тела — вниз. Он знал, как раскатывать сруб. Их учили. Верхний венец пошел, бревна с грохотом посыпались во двор.

— Помогай, кто не трус! — крикнул он через плечо. — Отец жрет дерево. Убери дерево — и он уйдет голодным. Это не святотатство. Это как… как убрать миску от собаки.

Сравнение вышло так себе. Богохульное. Но Ждан вдруг схватил второй багор.

Потом еще двое. Потом баба с ведром — она не молиться пришла, она детей своих в том конце улицы оставила, и ей было плевать на Отца, ей нужно было, чтобы дети жили.

Мать — самый надежный пожарный на свете. Артем это давно знал.

Дальше пошло быстро. Он расставлял людей как шахматы: этих — на разбор, этих — с мокрыми рогожами на крыши по краю разрыва, баб с ведрами — не в огонь лить (бесполезно, только силы жечь), а поливать те дома, что еще стоят, чтоб не занялись от искр. Тонкий момент, объяснять некогда — просто командовал, и его слушались, потому что он говорил так, будто делал это тысячу раз.

Он и делал.

Огонь дошел до разрыва к тому часу, когда солнце встало по-настоящему. Ткнулся в пустое пространство, где только что был дом кожевника, — и стал. Помаялся, полизал воздух, поискал, чего бы куснуть. Не нашел. Ветер тащил искры дальше, но дальше их встречали мокрые рогожи и мокрые крыши, и искры гасли, шипя, как злые кошки.

К полудню все кончилось. Полгорода в саже, склад и три двора сгорели, но город — стоял.

Артем сидел на бревнышке. Руки в волдырях — багор без рукавиц, дурак, ободрал ладони до мяса. Бровей нет. Кашлял черным. Обычное дело после большого выезда, только вот аптечки нет, и смены, что тебя сменит, — тоже нет.

К нему подошел Ждан. Сел рядом. Долго молчал.

— Ты кто? — спросил наконец.

— Пожарный, — сказал Артем. И, подумав, поправился: — Тот, кто договаривается с огнем. Без молитв.

Он уже прикидывал, что дальше. Печи тут наверняка топят как попало, дымоходы не чистят, склады с маслом рядом с жильем — да этот город сам себя сожжет через год без всякого Отца. Работы — непочатый край.

— Только вот что странно, — Ждан понизил голос и оглянулся. — Ты сказал — огонь голодный, сам не приходит. А склад-то… Склад Мирон не бросил бы просто так. Мне утром сосед сказал: видел, как перед пожаром туда человек шел. С факелом. В плаще Огненного дома.

Артем медленно повернулся к нему.

Значит, поджог. Значит, кому-то очень нужно было, чтобы город верил, будто это гнев божий. И этот кто-то теперь смотрит, как какой-то чужак с ободранными ладонями объясняет людям, что бога — не было. Был человек с факелом.

— А знаешь, Ждан, — сказал Артем и подул на волдыри, — похоже, смена у меня только начинается.

Ветер сменился на восточный. Хороший знак. Восточный — к дождю.

И, может, к разговору с человеком в плаще.