Обратный адрес

Открытки я собираю лет двадцать. Хобби копеечное, необременительное: старые видовые карточки с блошки, «Привет из Сочи», «С 8 Марта, дорогая Валя», выцветшие штемпели шестидесятых. Мне нравится оборот. Не картинка — оборот. Три строчки чужой жизни, отправленной когда-то в никуда: «Погода стоит хорошая, купаемся, Зина кланяется». Люди умерли, Зина умерла, а привет вот он, лежит у меня в коробке из-под ботинок. Мне это кажется справедливым.

Живу один. Воронеж, старый центр, улица Комиссаржевской, дом с лепниной и вечно текущей крышей. Жена ушла в двенадцатом, детей не нажили, работаю корректором в типографии — вычитываю чужие ошибки, привык замечать лишнюю запятую за версту. Это важно для дальнейшего. У меня глаз на почерк и на буквы. Профессиональная деформация.

Первая открытка пришла в конце сентября.

Я спустился к ящику — обычно там реклама пиццы да квитанции. А тут — видовая карточка. Старая с виду: «Воронеж. Проспект Революции», из тех, семидесятых. Я такую даже, кажется, где-то видел. Перевернул.

На обороте — текст. Мой почерк. Ни на секунду не усомнился: мой, вот с этим заваленным влево «д», с петелькой на «в», которую я один так пишу. И написано:

«Сегодня вторник. Ел на обед гречку, она подгорела снизу. Кот приходил к форточке, серый, я его не звал. Вечером дождь. Ничего не жди».

Подпись — росчерк, мой росчерк. И все.

Я, честно, посмеялся. Решил — кто-то из типографии дурит. У нас есть шутники, макетчики молодые, могли и почерк срисовать — образцов моих полно, я все от руки правлю. Про гречку, правда, откуда бы им. Но мало ли, совпало. Гречку многие едят.

Только вот гречку я ел в тот самый день. Подгоревшую снизу. И серый кот приходил к форточке — я его гнал. И вечером пошел дождь.

Я тогда себе сказал: ну и что. День как день, гречка как гречка, кот как кот. В таком описании кто угодно себя узнает, это как гороскоп — «сегодня вас ждет важный разговор». Наука это давно объяснила, эффект Барнума называется, я читал.

Вторая открытка пришла через три дня. «Воронеж. Кольцовский сквер».

«Четверг. У тебя мерзнут ноги, надень другие носки. Соседка сверху опять уронила что-то тяжелое в 6:40. Ты не позвонил сестре, хотя собирался. Ничего не жди».

В 6:40 сверху грохнуло — я аж подскочил. Сестре не позвонил, собирался, забыл. Ноги мерзли. Носки я, разозлившись, специально не пошел менять — из принципа, будто мог что-то этим доказать. Просидел весь вечер в холодных носках, назло открытке. Идиот.

Дальше они пошли гуще. По одной в два-три дня, все с моим почерком, все со свежими штемпелями воронежского почтамта — я проверял под лупой, штемпель настоящий, число сегодняшнее. Все про мой день — не про будущее, заметьте, а ровно про то, что уже случилось или случалось прямо в тот час, когда я читал. Мелочи. Подгоревшая гречка. Мерзлые ноги. Кот. Лампочка перегорела в ванной. Ты опять не выбросил ту квитанцию. И в конце всегда: «Ничего не жди».

Вот тут я испугался по-настоящему. Не открыток — себя.

Потому что я подумал: а вдруг это я. Вдруг я их сам пишу — в каком-нибудь помрачении, ночью, — а потом отношу на почтамт и не помню. Такое бывает. У отца под конец так было: прятал деньги и обвинял всех, что украли, а сам прятал. Начало, знаете, подкрадывается. Мне пятьдесят четыре. Самое время.

Я проверился. Не у врача — сам себя проверил, по-корректорски. Стал сличать почерк на открытках со своими рабочими правками. И нашел разницу. Крохотную. На открытках мое «т» — с черточкой сверху, как в прописях. А я так «т» не пишу лет с пятнадцати, я его пишу как «m», строчной латинской, привычка. Везде, всю жизнь, в любой спешке — «m». А на открытках — школьное «т», с шапочкой.

Так писал я. В детстве. Пока не переучился.

Я сел на пол в прихожей и долго сидел. Логика подсказывала выход: если это писал я в помрачении, то регресс, старческое, почерк «откатился» к детскому — бывает, я потом вычитал, при некоторых состояниях моторная память возвращается к раннему навыку. Все сходится. Все объяснимо. Надо идти к неврологу, и точка.

Я решил идти. Честно решил. А вечером пришла последняя.

Ее я вынул из ящика в 21:14 — помню точно, глянул на телефон. «Воронеж. Улица Комиссаржевская» — мой дом, мой подъезд, лепнина, все. Перевернул.

«Вторник, 21:14. Ты стоишь у ящика в сером свете лампы, в холодных носках, и читаешь это. У тебя дрожит левая рука. Сейчас ты поднимешь голову и увидишь, что на площадке между этажами кто-то стоит. Не бойся. Это просто ты, каким был до того, как переучился. Я все это время писал тебе, чтобы ты вспомнил. Обратный адрес правильный. Мы живем здесь. Ничего не жди — просто иди наверх, тебя пора забрать домой».

Чернила были мокрые. Понимаете? Свежие, они смазались под большим пальцем — я до сих пор ношу это пятно на подушечке, не отмывается. Штемпель — сегодняшний, воронежский. А над числом, поверх, — время отправления. 21:14.

Та же минута, в которую я держал открытку в руках.

Я не поднял голову. Я зажмурился, как в детстве, и побежал к себе, и запер дверь на два оборота, и с тех пор к ящику не спускаюсь — жду письма́ у щели, ловлю рекламу пиццы прямо в дверях. Открыток больше не было. Ни одной. Уже полгода.

Врачу я так и не показался. А зачем. Все же объяснимо: одинокий стареющий человек, регресс почерка, самовнушение, мокрые чернила — да просто сырость, у меня крыша течет, конверты в ящике всегда влажные.

Все объяснимо.

Кроме одного. Штемпель. Я двадцать лет собираю открытки, я эти штемпеля читаю как ноты. На воронежском почтамте нет и не было отделения с индексом, который стоял на последней. Такого индекса вообще нет в природе — я проверил по справочнику, по всем справочникам. Шесть цифр, которые не значат никакого места.

Шесть цифр. Я их помню наизусть, но не скажу вам. Не хочу, чтобы вы проверяли.

Вдруг у вас получится дойти по этому адресу. А оттуда, я теперь точно знаю, писем не пишут — оттуда за тобой приходят.