Око, или Как я весь подъезд под личный надзор взял

Есть люди, которые ставят камеру над дверью, чтоб знать, кто позвонил. А я, братцы мои, по гордыне своей завел ее, чтоб знать, кто чем дышит. Весь подъезд, от первого этажа до девятого.

Разница вроде пустячная. А через нее я две недели ходил по дому главным человеком, полподъезда себе в подчиненные записал — а под конец сам себя, своей же бдительностью, без посылки и оставил.

Началось с домофона. Поставили нам новый, умный. Старый-то был честный: нажал — пикнуло, открылось. А этот с камерой. И к нему, значит, приложение в телефон — «Мой подъезд», сто сорок девять рублей в месяц. Дочь настроила. «Носи, папа, будешь видеть, кто приходит».

Видеть. Вот на этом слове вся моя недолгая власть и завертелась.

Сперва я глядел просто так. От скуки. Лежу на диване, а в телефоне — дверь. Вся жизнь мимо нее течет, а я, стало быть, при ней. Как при должности. Кошка прошла — записал. Курьер желтый пробежал — отметил. Соседка с пятого с собачкой — пожалуйста, в семь ноль пять, все зафиксировано.

А после во мне заговорила гордость.

Потому как в домовом чате — а чат у нас в телефоне, двести четыре человека, староста Зинаида Марковна главная — там что ни день, то стон. То самокат кто-то бросил под лестницей. То коробку от холодильника у мусорки оставили. То в лифте намусорили. И все — «кто?!», «когда?!», «безобразие!». А доказать никто ничего не может. Слепые они все, братцы мои. А я — зрячий.

И вот пишу я в чат, эдак солидно: «В 14:20 самокат оставил гражданин в синей куртке. Есть запись». Тишина. А после — двадцать лайков. Двадцать, братцы мои! Зинаида Марковна лично отписала: «Спасибо неравнодушному жильцу».

Неравнодушному жильцу. Это про меня.

Ну тут меня и понесло. Я, можно сказать, при камере поселился. Утром — кто в булочную. Днем — кто с работы. Вечером — кто под хмельком, а кто и трезвый, но подозрительный. Завел тетрадочку. Так и назвал: «Наблюдения». Курьеров считал. Гостей чужих проверял — этот, думаю, чей? к кому? по какому вопросу?

Весь подъезд у меня по номерам ходил. Как арестанты на прогулке.

Жена говорит: «Гриша, ты б хоть в магазин сходил, хлеба нет». А я ей: не могу, Валя. Пост. Мало ли что за дверью сейчас. Вот отвлекусь — а оно как раз и случится.

И оно случилось.

Вечером, часов в девять, гляжу — стоит у двери мужик. Здоровый. В капюшоне. И — с коробкой. С большой коробкой, братцы мои. Стоит, топчется, в телефон косится, кнопки жмет. Явно, думаю, высматривает. Вор. Как есть вор, я их за две недели насквозь научился видеть.

Сердце у меня — ну, не то чтоб сердце. В груди что-то так и подпрыгнуло, как чайник на плите. Пишу в чат, руки трясутся: «ВНИМАНИЕ! Подозрительный у двери, с коробкой, лицо скрыто! Выходим все!!!»

И — вышли. Братцы мои, весь подъезд вышел. Витек с третьего — с фонариком. Зинаида Марковна — со свистком, у нее свисток на такой случай. Дед Кузьмич — просто так, поглядеть. Обступили молодца в капюшоне кольцом. Он побледнел, коробку выронил, руки поднял: «Вы чего, товарищи? Я честный!»

Честный. Все они честные.

Стали разбираться. А он и говорит: «Курьер я. Заказ несу. Квартира сорок семь. Гражданину Пастухову. Тут номер квартиры не набирается, домофон завис, я звоню-звоню...»

Сорок семь. Пастухову.

Это, братцы мои, я Пастухов. И квартира сорок семь — моя. И посылка — моя. Валенки зимние, жена заказала, две тыщи восемьсот, с бесплатной доставкой до двери.

Стою я в кольце собственного подъезда. Все на меня глядят. А курьер — уже спиной. «Раз такое дело, — говорит, — раз меня тут за вора, я лучше обратно свезу. От греха». И увез. Мою посылку. Мои валенки. Обратно на склад.

Зинаида Марковна свисток спрятала. «Пал Григорьич, — говорит, — а вы бы, чем в телефон-то глядеть, лучше на дверь свою почаще смотрели. Живьем».

И ушла. И все ушли.

А я поднялся к себе. Камеру выключил. Тетрадочку «Наблюдения» — в стол, поглубже. Сижу в темноте, гляжу в черный телефон, где вся жизнь мимо текла.

Валя вышла. «Ну что, — говорит, — усмотрел?»

Усмотрел, Валя. Весь подъезд усмотрел. Всех до единого. Одного только человека и проглядел.

Самого себя.