Он так и не нашёл Кремль: расследование маршрута Венички Ерофеева

Курский вокзал, электричка, сто двадцать пять километров до Петушков. Часа два с небольшим. Нормальный человек за это время успеет пролистать газету и задремать, привалившись к чужому плечу. Герой Венедикта Ерофеева успевает куда больше: выпить столько, что хватило бы на небольшую экспедицию, поспорить с ангелами, объясниться в любви всему человечеству — и погибнуть. Причём автор предупреждает об этом заранее, почти с первых страниц, а мы всё равно читаем дальше, как последние дураки.

Сегодня Ерофееву исполнилось бы 88. Он родился 24 октября 1938 года.

Начнём с человека. Биография у него короче, чем хотелось бы, и страннее, чем принято думать. Родился на Кольском полуострове, на станции Нива-2: отец — железнодорожник, начальник станции, которого арестовали, когда сын был совсем малышом. Мать осталась с детьми одна, и часть детства будущий писатель провёл в детском доме. Любопытно, что из такого материала вырастает именно тот, кто до конца дней на дух не переносит начальство — любое: партийное, университетское, бригадирское. Школу он закончил с золотой медалью. В 1955-м поступил на филологический факультет МГУ, читал всё, что попадалось под руку, и держал в голове, кажется, половину мировой библиотеки; а года через два вылетел — за неявки на занятия по военной подготовке.

Потом были педагогические институты. Орехово-Зуево, Владимир, Коломна. Его выставляли отовсюду с завидной регулярностью, и золотой медалист выпадал из вузов, как гвоздь из гнилой доски. Диплом, впрочем, ему был нужен примерно как рыбе зонтик.

Кем он только не работал! Грузчиком, истопником, приёмщиком стеклотары, лаборантом; наконец — кабельщиком-спайщиком на телефонных линиях, то есть человеком, который тянет под землёй провода, чтобы другие могли болтать по телефону. Ирония, если вдуматься, лютая: тот, кто потом заговорит на всю страну, сам годами сидел в траншее и соединял чужие голоса. Именно в этих бригадах, в вагончиках и бытовках, зимой и весной 1970 года и сочинялась поэма «Москва — Петушки». Не в кабинете. Не в Доме творчества с видом на сосны. В бытовке — с кипятильником и разговорами про зарплату.

Сюжет проще не придумаешь. Веничка, интеллигент и пьяница, едет к любимой женщине в Петушки, где, по его словам, не умолкают птицы и никогда не отцветает жасмин. Вот и всё. Но по дороге он выпивает, философствует, цитирует Библию, Гёте и Маркса вперемешку с частушкой, изобретает коктейли с названиями вроде «Слеза комсомолки» и «Дух Женевы» (рецептуру приводить не будем — читайте сами и не повторяйте) и бесконечно, как заклинание, повторяет своё «и немедленно выпил». Главы названы станциями: «Серп и Молот — Карачарово», «Электроугли — 43-й километр». Железнодорожное расписание превращено в Евангелие. Согласитесь, ход наглый.

А теперь главная загадка. Веничка всё время ищет Кремль. «Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал, а сам ни разу не видел». Он бродит по Москве, выходит на Красную площадь — и не может найти то, что в этой стране было центром всего. Вот это уже не шутка. Это диагноз эпохи: власть повсюду, о ней все говорят, а увидеть её нельзя. Зато она сама тебя найдёт — в самый неподходящий момент.

Найдёт.

Финал поэмы помнят все, кто читал, и ещё больше тех, кто не читал, но слышал. Вместо Петушков Веничка оказывается снова в Москве, в подъезде, где его настигают четверо; шило входит в горло. Последняя фраза — «И с тех пор я не приходил в сознание и никогда не приду» — одна из самых страшных в русской прозе двадцатого века, хотя написана почти без пафоса, будто между делом.

Судьба текста оказалась под стать сюжету. В Советском Союзе поэму никто печатать не собирался; она ходила в самиздате, перепечатанная на машинке через копирку (четвёртый, пятый экземпляр — буквы расплываются, а читать всё равно хочется). В 1973 году её опубликовали в Израиле, в иерусалимском журнале «Ами», — без ведома автора, как принято считать. На родине официально книга появилась только в 1988-м, и где! В журнале «Трезвость и культура». Поэма о пьянстве — в издании о трезвости. Такого не придумал бы и сам Ерофеев (хотя, кто знает).

Что ещё? Немного, и в этом тоже штука. «Записки психопата», написанные в юности; эссе «Василий Розанов глазами эксцентрика»; трагедия «Вальпургиева ночь, или Шаги командора» с действием в больнице, где лечат от алкоголя и от остальной жизни; записные книжки, которые читаются как отдельный жанр — афоризмы, подслушанное, чужие цитаты, злые шутки. Писатель одной книги? Спорный вопрос. Одна книга, зато такая, что способна пережить десяток полных собраний сочинений.

В чём влияние? Ерофеев научил русскую литературу смеяться иначе — не над пороком сверху вниз, а вместе с ним, изнутри, с горькой нежностью. Он смешал высокий штиль и бытовую похабщину так, что шва не найти, и это за годы до того, как слово «постмодернизм» стало ходовым. Цитаты из поэмы разошлись по людям так, что многие повторяют их, не зная автора. Литературные паломники до сих пор садятся в электричку и едут по его маршруту — со станции на станцию, с томиком в руках.

Ушёл он 11 мая 1990 года, не дожив до пятидесяти двух. Рак горла; в последние годы Ерофеев почти лишился голоса. Совпадение? Шило в горло — и болезнь горла. Не хочется выдумывать мистику, но стоило бы промолчать — а не получается. Похоронен на Кунцевском кладбище в Москве.

Так что же с Кремлём? Он его не нашёл. И правильно сделал, пожалуй: искать нужно было не там. Веничка искал, куда ему деваться от всеобщего вранья, и ответ у него вышел простой — в Петушки, где жасмин не отцветает. Туда, конечно, нельзя доехать. Но ведь ради этого и стоит садиться в электричку.