Ополаскивание, или Как я на грошовой мойке в копеечку влетел

Мойка на Дегтярной берет пятьсот рублей. Пятьсот! За ведро воды, за тряпку да за пятнадцать минут чужого пыхтения. Я как услыхал цену, так во мне все и перевернулось.

— А самому нельзя? — спрашиваю осторожно.

Парень в оранжевой жилетке махнул рукой куда-то за угол:

— Через дорогу самообслуживание. Сто пятьдесят закинул — и мой хоть до вечера.

Сто пятьдесят. Три с половиной раза дешевле! Разница эта уже жгла мне карман, я ее, можно сказать, домой нес.

Мойка самообслуживания называлась «Кашалот». Шесть боксов, синие пистолеты на шлангах, на стене — панель с кнопками, будто пульт от космического корабля. «Пена». «Щетка». «Ополаскивание». «Воск». «Сушка». И щель для монет.

Я человек не гордый, но и не дурак. Инструкцию прочитал. Дважды.

Рядом, в соседнем боксе, орудовал мужчина. Пожилой, в резиновых сапогах, с лицом человека, который эту мойку, судя по всему, и построил. Он тер капот круговыми движениями и напевал.

— Первый раз? — спросил он, не оборачиваясь.

— С чего вы взяли.

— С того, что вы жетоны считаете, как патроны перед боем.

Обидно, а верно. Я закинул на двести рублей — из принципа, чтоб не бегать туда-сюда. Загорелось табло: 4:00. Четыре минуты. «За глаза», — подумал я.

Нажал «Пену».

И тут, братцы, во мне проснулся художник.

Пена шла густая, белая, веселая — как из рекламы про счастливую жизнь. Я водил пистолетом и не мог остановиться. Крыша. Капот. Двери. Пороги. Дал по колесам, дал под зеркала, прошелся еще разок по крыше — для ровности. Машина моя, вишневая «Гранта», превратилась в пломбир. В сугроб. В свадебный торт на четырех колесах.

Красиво.

— Вы бы поберегли, — заметил сосед из-за перегородки. — Время-то тикает.

— У меня минута сорок еще, — говорю с достоинством.

— У вас сорок секунд.

Я глянул на табло. 0:38. 0:37.

Под ребрами что-то дернулось, как рыба на крючке. Я метнулся переключать на «Ополаскивание» — сбить, значит, всю эту красоту, пока не поздно. Тыкаю кнопку. Пистолет плюется водой. Пшик, пшик — и...

Тишина.

0:00.

Вода кончилась. А машина — вся в пене. По самую крышу. Стоит белая, как приготовленная к чему-то важному, и с нее медленно, торжественно сползает мыло.

— Жетон кидайте! Быстрей! — командует сосед. — Засохнет — разводами пойдет, потом не ототрете!

Я — к монетоприемнику. Пихаю сотню. Автомат выплевывает ее обратно. Мятая, говорит. Пихаю другую. Не берет. Купюра, вишь ты, ему не нравится — губа не дура.

— Картой! Картой прикладывай!

Прикладываю карту. «Терминал временно недоступен». Вежливо так пишет, гад. Временно.

А пена сохнет. На вишневом боку уже проступают белесые разводы — будто машину мою кто-то посолил. Небо ясное, солнце шпарит — самая, значит, погода, чтоб мыло намертво в краску въелось.

За спиной у меня уже стоял джип. Терпеливо. Потом — не очень терпеливо. Потом коротко гуднул.

Я стоял посреди этого пломбира, с бесполезным пистолетом в руке, и понимал одну простую вещь: за пятьсот рублей на Дегтярной сейчас чужой человек уже вытирал бы мне зеркала насухо. А я тут — художник. Сугроб слепил.

— Дай сюда, — сказал сосед.

Он подошел, приложил свою карту — свою, ему терминал почему-то не отказал, — и пустил на мой бокс воду со своего жетона. Молча. С тем выражением, с каким взрослые доделывают за детьми то, что дети напортачили.

Вода пошла. Пена поплыла. «Гранта» из свадебного торта обратно превращалась в машину.

— Спасибо, — говорю. — Я вам верну. Сколько с меня?

— Тридцать рублей, — говорит. — Один жетон.

Тридцать. Я полез в карман — и тут во мне снова взыграло. Я ж не нищий. Я широкий человек.

— Да что вы, — говорю, — какие тридцать. Вот, возьмите сто. За выручку.

Он посмотрел на меня, как смотрят на редкое животное в зоопарке, и сотню взял.

Дома я сел и посчитал. Двести — в «Кашалот», из которых полторы минуты пистолет молол воздух впустую. Сто — соседу «за выручку». Тридцать — второй заход, дополоскать пороги, которые я в панике пропустил. Итого триста тридцать.

Плюс пятнадцать минут нервов, которые я бы себе и за тыщу не продал.

А на Дегтярной — пятьсот. Под ключ. С зеркалами, с ковриками и с чужим пыхтением.

Сэкономил, стало быть. На сто семьдесят рублей и на одну гордость, которую я в тот день на «Кашалоте» и оставил. Сушиться.