Перстень, или Как я взмахом руки весь магазин заколдовал

Прогресс — штука простая. Или ты на нем верхом, или он на тебе. Я всю жизнь ходил из тех, на ком. Без обиды, тихо. Другой увидит новую кнопку — и цветет, будто его в президиум позвали. А я на всякую блестящую механику гляжу косо, как старый кассир на молодого ревизора: улыбается — стало быть, уже что-то списал.

И тянулось бы так до самой пенсии. Да в аптеке подвернулся случай.

Стою я за каплями. Передо мной — парень. Молодой, в наушниках, лицо отсутствующее, будто его тут и нет вовсе. Подходит к кассе, провизорша сумму называет, а он — не лезет ни в карман, ни в телефон. Он поднял руку. Вот так, кулаком вперед. Поднес к машинке. Пискнуло. И пошел.

Я обомлел.

— Это чем же он? — спрашиваю.

— Кольцо, — говорит провизорша скучно, через губу. — Платежное. Нынче многие.

Кольцо. Понимаете, братцы мои? Не карта, не телефончик — перстень. Взмахнул рукой, как чародей в синематографе, — и касса ему в пояс кланяется. Я в тот вечер уснуть не мог. Все лежал и думал: вот оно. Вот она, жизнь вровень с веком. Не позади, не сбоку, а прямо верхом.

Заказал наутро. На маркетплейсе. Три тыщи сто девяносто. Жене сказал — браслет, мол, для здоровья, шаги считать. Соврал. Но соврал с понятием: ради большого дела приврать не грех.

Пришло через неделю в коробочке с палец величиной. Внучка Лерка приехала, повозилась с телефоном, пошептала в него чего-то, карту какую-то привязала — я и не вникал. Надел я перстень на указательный. Сидит плотно. Солидно даже сидит, с достоинством.

— Работает? — спрашиваю.

— Работает, деда. Прикладывай и все.

Пошел я в "Пятерочку". Как на премьеру.

Набрал: хлеб, кефир, сырок плавленый, спичек коробок — так, по мелочи, для пробы. Кассирша, Венера Рашидовна (у нас ее весь дом знает), называет: сто сорок восемь. И тут я его и сделал. Этот жест. Руку поднял не спеша, с ленцой даже, кулаком к машинке — и держу. Писк. Чек ползет.

Позади ахнули. Прямо вслух. Какая-то гражданка с тележкой говорит соседке: "Гляди, перстнем платит". А я и не обернулся. Зачем оборачиваться? Чародею оборачиваться не к лицу.

С того дня я в магазин ходил, как артист на сцену.

Мелочь не брал принципиально — что я, за мелочью хожу? Я хожу показывать. Наберу чего подороже, встану под самую лампу, чтоб видели, и — взмах. Касса пищит, народ переглядывается. Один раз мальчонка дернул мать за рукав: "Мам, дядя волшебник". Я этому мальчонке мысленно рубль подарил.

В домовом чате я тоже отметился. Пишут там про мусор да про отопление — тоска. А я возьми и напиши: "Перешел, граждане, на бесконтактную оплату перстнем. Рекомендую. Будущее уже тут". Поставили семь лайков и одно сердечко. Сердечко, думаю, от Нины Павловны со второго — она дама современная.

И все бы ничего. Да есть у нас в подъезде Петр Кузьмич. Скептик. Из той породы, что и солнцу не верит, пока квитанцию не выпишут.

Встречает меня у лифта.

— Чародей, — говорит и усмехается в усы. — А давай проверим твое колдовство. Пойдем вместе. Только телефон дома оставь. Чисто на перстне.

— А при чем тут телефон? — говорю. — У меня перстень платит, а не телефон.

— Вот и проверим.

Задело меня. Оставил телефон на тумбочке. Пошли.

Набрал я, как положено, с размахом: колбасы полкило, сыру, конфет коробку — рублей на восемьсот, чтоб с блеском. Петр Кузьмич рядом стоит, руки сложил, ждет позору моего. А я спокоен. Я же чародей.

Венера Рашидовна: восемьсот двенадцать. Поднял я руку. Торжественно. Взмах — писк жду.

А машинка молчит.

Приложил еще. Молчит. Повернул перстень. Молчит, проклятая. Красным мигает: "Отклонено".

Я туда, я сюда — перстнем тычу, будто комара давлю. Очередь задышала в спину. Петр Кузьмич крякнул довольно.

— Венера Рашидовна, — говорю, и голос у меня уже не чародейский, а так, обывательский, — что ж такое?

А она на меня смотрит и говорит просто:

— Так вы ж всегда телефоном. Вы его на прилавок кладете — вот и платите. А кольцо-то у вас так, для красоты. Оно и не привязано ни к чему. Внучка, видать, телефон настроила, а кольцо забыла.

Тут до меня и дошло. Я ведь всегда телефон в кармане к прилавку притискивал — подпирал машинку-то, помочь ей, глупой. Это телефон мой колдовал. Из кармана. А перстень... перстень просто ехал пассажиром. Три тыщи сто девяносто рублей чистой красоты.

Петр Кузьмич меня под локоть вывел, колбасу я бросил, конфеты бросил. Иду и палец разглядываю. Сидит перстень плотно. С достоинством даже.

В чате я больше про будущее не писал. А семь лайков те до сих пор висят. И сердечко. Висит и греет. Хоть за три тыщи — да греет.