Пианино с секретом

Работаю настройщиком пианино в Праге пятнадцатый год, уехал из Питера еще в двухтысячных, ремесло свое привез с собой — руки, слух абсолютный и чемоданчик с камертонами. Клиентура разная: чехи, немцы, эмигранты наши, туристы иногда просят настроить гостиничный рояль перед концертом.

Позвонила как-то пани Гавранкова, старушка лет восьмидесяти, живет в Малой Стране, в доме с историей — говорит, купила по случаю старинный «Бехштейн», немецкий, довоенный, инструмент в наследство от тетки достался, стоял десятилетиями закрытым в гостиной, никто не играл, тетка сама умерла лет тридцать назад.

Приезжаю. Пианино и правда красавец — темное дерево, резные ножки, но крышка не открывалась, видно, годами не открывалась, петли заржавели намертво. Пришлось повозиться минут двадцать, аккуратно, маслом смазывая, чтобы дерево не повредить.

Открыл наконец крышку — и обомлел. Внутри, между струнами и деревянным корпусом, лежала целая коллекция: пожелтевшие письма, перевязанные истлевшей уже лентой, несколько фотографий черно-белых, где мужчина в военной форме сороковых годов, и маленькая деревянная шкатулка, а в ней — обручальное кольцо, простенькое, тонкое.

Пани Гавранкова стояла рядом, ахнула, руками всплеснула. Оказалось — тетка ее, та самая, была замужем перед войной, муж ушел на фронт и не вернулся, а тетка, видно, спрятала письма и кольцо в пианино — то ли от кого-то прятала, то ли просто не хотела больше на них смотреть, слишком больно было, а выбросить рука не поднималась. Так и пролежали больше семидесяти лет, никем не тронутые.

Настраивал я тот «Бехштейн» еще часа два, а пани Гавранкова все сидела рядом, читала письма, иногда вслух, иногда про себя, иногда плакала — тихо, без причитаний, просто слезы текли.

Инструмент, кстати, отозвался прекрасно — струны старые, но металл немецкий, качество на века, звук вышел глубокий, бархатный, с этой особенной хрипотцой, которая у старых роялей появляется, как патина на бронзе.

Уходя, я спросил, что она теперь с находкой делать будет. Пани Гавранкова подумала и ответила: письма перечитает все до конца, а кольцо наденет — просто так, для тетки, чтобы хоть кто-то его снова носил.

С тех пор прошло уже лет пять. Пани Гавранкова жива-здорова, звонит мне иногда — приходи, говорит, настрой мой «Бехштейн», он расстраивается от того, что я слишком часто на нем играю теперь. И правда играет — научилась заново, в свои-то годы, специально, чтобы инструмент не молчал больше никогда.

А я после того случая каждое старое пианино открываю с особым чувством. Мало ли что там внутри, между струнами, семьдесят лет пролежало.