Платье не на нее

Тело не соврет мерной ленте.

Лицо — пожалуйста. Подкрасить, подтянуть, пустить слезу. Документы и вовсе бумага, чего им стоит соврать. А плечи, талия, изгиб спины, длина от седьмого позвонка до пояса — они как подпись. Своя у каждого. Нино водила лентой по человеку и читала его, как гадалка читает ладонь; только гадалка врет, а лента нет.

Ателье ее сидело в Сололаки, в старом тбилисском квартале, где дворы пахнут мокрым камнем, кинзой и стираным бельем, а деревянные балконы висят над улочкой так близко, что соседки через дорогу передают друг другу соль. Тридцать лет. Тридцать лет одни и те же руки, одни и те же ножницы с потертыми кольцами.

Своих постоянных она знала лучше, чем их мужья. По плечам, по осанке, по тому, где жмет и где висит.

Тамару Вахтанговну — особенно. Дама из хорошего дома, вдова профессора, квартира в бельэтаже, антиквариат, серебро. Ходила к Нино лет пятнадцать. И была у нее примета, которую ни спрятать, ни подделать: легкий сколиоз. Правое плечо выше левого на добрых полтора сантиметра, спина чуть уведена вбок. Нино каждое платье ей кроила с поправкой — правый рукав короче, вытачку глубже. Иначе сидело криво, и Тамара сердилась.

А еще был шрам. Тонкий, старый, вдоль лопатки — аппендицит когда-то вырезали неудачно, или что там. Нино его знала наизусть, лента всякий раз через него проходила.

Тамара уехала весной. Лечиться, говорили, в Германию, сердце. Вернулась к осени.

И вот она сидит в примерочной, в мягком свете лампы, и говорит своим низким голосом:

— Нино, джан, все перешить надо. Похудела я на этом лечении, все висит.

— Конечно, Тамара Вахтанговна. Сейчас снимем мерки заново.

Нино взяла ленту. Обхватила плечи.

И похолодела.

Плечи были ровные. Оба. Ни намека на перекос. Спина — прямая, как у молодой. Похудеть можно, поправиться можно, но сколиоз, приятельница моя, никуда не девается; кость не худеет. Нино провела лентой вдоль лопатки, будто разглаживая ткань.

Шрама не было.

Кожа гладкая. И — молодая. Руки ее выдали окончательно: Нино мельком глянула на кисти, что лежали на коленях. У Тамары были руки за семьдесят, с пигментными пятнами, с косточкой у большого пальца. У этой — руки хорошо за сорок, ухоженные, но чужие.

— Что-то не так? — спросила женщина. Голос похож. Очень похож. Кто-то хорошо потренировался.

— Все хорошо, — улыбнулась Нино. — Просто вы и вправду изменились. Прямо не узнать.

Внутри у нее все дрожало мелко-мелко, как стекло, когда мимо едет трамвай.

Она убеждала себя весь вечер: старость играет, болезнь меняет людей, мало ли. Может, операция на спине выправила ей позвоночник? Бывает же. Может, шрам залечили. Может, руки в перчатках держала, оттого и белые.

Вранье. Сама себе вранье, и она это знала.

Потому что была еще одна вещь. Лет десять назад Нино сшила Тамаре темно-синее панбархатное платье к юбилею, и Тамара тогда полдня спорила про пуговицы — хотела бабушкины, гранатовые, их всего было одиннадцать, а надо двенадцать, и они мучились, куда деть непарную. История глупая, домашняя, но памятная — они потом годами про эту двенадцатую пуговицу шутили.

— А помните нашу двенадцатую пуговицу? — спросила Нино будто невзначай, подкалывая подол.

— Какую пуговицу, джан? — Женщина улыбнулась вежливо и пусто. — Столько лет, разве все упомнишь.

Тамара помнила бы. Тамара про эту пуговицу вспоминала каждый раз.

Перед Нино сидела не Тамара Вахтанговна. Сидела чужая женщина в ее теле — вернее, в ее имени, в ее квартире, в ее бельэтаже с серебром. А настоящая Тамара... где настоящая Тамара?

— Готово на сегодня, — сказала Нино ровно. — Через три дня приходите на примерку. Все будет сидеть как влитое.

Женщина одевалась медленно. И смотрела на Нино в зеркало — долго, оценивающе, без улыбки. Так смотрят не на портниху. Так смотрят на человека, прикидывая, много ли он понял.

— Вы очень внимательная, Нино, — сказала она у двери. — Все-то вы замечаете. Это редкость.

— Работа такая, — Нино не отвела глаз. — Гляжу на ткань, а человека и не вижу. Мне что, лишь бы сидело.

Женщина ушла. Каблуки простучали по мокрой брусчатке двора — и Нино отметила даже это: Тамара носила каблук всю жизнь, ходила в нем легко. А эта ступала осторожно, косолапо, будто чужую обувь надела. Так и есть. Чужую.

Нино заперла ателье на все замки. Села. Руки не слушались.

А потом сделала то, что умела лучше всего, — вернулась к бумаге. У нее на каждую клиентку была заведена карточка мерок, тридцать лет карточки, коробка за коробкой. Она нашла карточку Тамары Вахтанговны. Там все черным по белому, ее рукой: «правое плечо +1,5», «сколиоз, вытачку углубить», «шрам вдоль л. лопатки — обходить». Пятнадцать лет одного тела, записанного честно.

К карточке она подколола сегодняшние мерки. Ровные плечи. Прямая спина. Никакого шрама.

Две анкеты одного человека, которого не может быть.

Племянник ее, Гоча, служил в полиции. Нино позвонила ему в ту же ночь.

— Гоча, деточка. Тут женщина ходит под именем моей клиентки. А тело чужое, я тебе по меркам докажу, у меня все записано за пятнадцать лет. Найди, где настоящая Тамара Вахтанговна. Только тихо. Она, эта, она меня, кажется, срисовала.

Настоящую Тамару Вахтанговну нашли через неделю. Она умерла еще весной, в своей же квартире, — тихо, во сне, от сердца, никакого злодейства. Просто рядом жила при ней в сиделках дальняя родня из провинции, женщина ловкая и похожая лицом. Смерть она скрыла. Тело спрятала в дачном погребе за городом. А сама заняла место — паспорт, пенсию, бельэтаж, серебро; уже и квартиру выставила на продажу, и антиквариат потихоньку сбывала. Лицо сходилось. Голос натренировала. Соседи, кого спрашивали, только руками разводили: постарела, мол, сдала после болезни, а так — она, Тамара, кто ж еще.

Все видели лицо.

Одна Нино взяла ленту.

Лицо можно подделать, приятельница моя. А плечи — нет. Плечи всегда свое скажут, только слушай.