Почему нобелевский лауреат считал детей самыми страшными существами на Земле?

«Дети — это маленькие дикари, только вымытые и причёсанные». Автор этой фразы двадцать лет преподавал в частной школе для мальчиков. И вынес оттуда не умиление, а холодный вывод: сними с ребёнка форму, правила и взрослых — и через неделю он разрисует лицо глиной, найдёт палку поострее и пойдёт кого-нибудь травить. 19 сентября этому человеку, Уильяму Голдингу, исполняется 115 лет. Он подарил миру книгу, которую до сих пор суют в школьную программу — не особо задумываясь, что писал он её как обвинительный приговор всему человеческому виду.

Родился в Корнуолле, в семье убеждённого рационалиста. Отец мечтал о сыне-учёном — точном, логичном, верящем в прогресс. Получил сына, который сбежал в Оксфорд изучать литературу и всю жизнь доказывал: разум — тонкая плёночка поверх зверя. Плёночка эта, к слову, лопается быстрее, чем принято думать.

Потом была война. Королевский флот, высадка в Нормандии, потопленные корабли — Голдинг видел, как быстро приличные, воспитанные мужчины превращаются в нечто иное, когда рушится порядок. Он не рассуждал об этом абстрактно. Он это нюхал.

После войны вернулся к учительству. Наблюдал за мальчишками на переменах — как формируются стайки, как выбирается вожак, как быстро находится тот, кого удобно травить. Ничего не придумал, по сути. Просто записал.

Тишина.

Именно так, если верить легенде, отреагировали двадцать одно издательство, которым он отправил рукопись «Повелителя мух». Один из рецензентов написал прямо: «чушь и скука, бессмысленная фантазия». В 1953 году роман про группу английских школьников, оказавшихся на необитаемом острове без единого взрослого, никого не впечатлил. Мир только выдохнул после войны — кому нужна была ещё одна история про то, что цивилизация держится на честном слове?

В 1954-м издательство Faber & Faber всё же рискнуло — и не прогадало. Мальчики, которые начинают с демократии, копья и голосования, а заканчивают убийством, охотой на человека и черепом свиньи на палке, воткнутой в землю. «Повелитель мух» — не про детскую жестокость, если вдуматься. Он про взрослых, которые наивно полагают, что жестокость — детская.

Читатели тогда, кстати, спорили: реалистично ли это вообще? Могли бы английские мальчики, воспитанные на скаутских лагерях и хороших манерах, так быстро скатиться в дикость? Голдинг отвечал коротко: а почему нет. Он видел взрослых мужчин в военной форме — они скатывались быстрее.

Один

один

роман — а слава пришла как снежный ком. К 1960-м «Повелитель мух» стал обязательным чтением в британских и американских школах, экранизировался дважды, породил десятки подражаний. Хотя сам Голдинг терпеть не мог, когда его называли писателем одной книги, — и вообще-то был прав: помимо «Повелителя мух» он написал ещё одиннадцать романов, среди которых — морская трилогия «На край света», открывавшаяся романом «Ритуалы плавания» (в другом переводе — «Обряд перехода»), за который в 1980 году он получил Букеровскую премию. История про молодого дворянина, плывущего в Австралию на разваливающемся корабле, где строгая иерархия палуб оборачивается унижением и гибелью одного из пассажиров. Опять корабль, опять закрытое пространство, опять маска приличия, слетающая при первом же шторме. Голдинг явно нашёл свою тему и не собирался с ней расставаться.

В 1983 году — Нобелевская премия по литературе. И вот тут началось по-настоящему интересное: часть британской критики восприняла награду в штыки. Один влиятельный литературный обозреватель прямо написал, что решение Шведской академии — ошибка, а сам Голдинг — писатель второго ряда, случайно попавший в высшую лигу. Скандал в прессе бушевал несколько недель. Голдинг на публике отмалчивался. Дома, по воспоминаниям близких, злился гораздо громче.

Что в итоге. Спустя семьдесят с лишним лет после публикации «Повелитель мух» не просто жив — он размножился. «Голодные игры», «Игра в кальмара», да любое реалити-шоу про выживание на острове — всё это генетические потомки книги про мальчиков с копьями. Голдинг первым честно сформулировал то, что потом эксплуатировали десятки продюсеров: заприте людей без правил — и получите не утопию, а иерархию, страх и черепа на палках. Просто в его случае это была не развлекательная франшиза, а диагноз.

Сам он, к слову, довольно скептически относился к собственной славе пророка человеческой тьмы. Говорил, что просто писал о том, что видел — в казармах, на палубах кораблей, в школьных коридорах. Ничего сверхъестественного. Разве что одна деталь смущает: он ведь оказался прав. И это, пожалуй, самое неудобное наследие писателя — не литературная премия, а зеркало, в которое человечество вот уже семьдесят лет смотрит и упорно делает вид, что видит кого-то другого.