Почерк, или Как я в конторе сам себя по хвостику буквы в двуличные вывел

Скептиком я слыл давно и, признаться, званием этим гордился — как иной гордится теплым пальто: и греет, и вид солидный.

В конторе нашей, транспортно-страховой «Волге», народ подобрался смирный, к чудесам не склонный. Считали. Подшивали. В три часа пили чай с баранками и обсуждали, у кого теща строже. Жизнь текла ровно, как чернила из хорошего пера, — и так бы текла до самой пенсии, кабы не Пшеничкин.

Пшеничкин.

Молодой человек из отдела претензий, с пробором на косую сажень и глазами чуть навыкате, будто его всегда удивляла собственная значительность. Приносит он как-то под мышкой книжицу. Желтенькую. «Характер и почерк, или Тайна пера, доступная каждому». Восемьдесят пять копеек, в розницу.

— Господа, — говорит, а сам уже на стол взгромоздился бочком, — это переворот. Тут вся душа человека — в одной букве. Вы мне только «д» напишите с хвостиком, и я вам про вас такое расскажу, чего вы сами про себя не подозревали.

Я хмыкнул. Громко так, со значением.

А контора — клюнула. Клюнула, как пескарь на муху, вся разом.

Первым подставился главный бухгалтер Семибратов — человек, который за двадцать лет службы ни разу не улыбнулся бесплатно. Написал фамилию. Пшеничкин долго водил над ней носом, будто нюхал, а после изрек, что натура тут широкая, щедрая, артистическая, скованная лишь суровостью обстоятельств. Семибратов порозовел. Семибратов, который на прошлой неделе из-за двух копеек недостачи устроил ревизию с понятыми, — порозовел и признался, что да, в юности писал стихи. В альбом. Одной барышне.

Дальше — пошло-поехало.

Машинистка Зоя Карловна оказалась «пылкой, но непонятой». Курьер Тихон — «философом в зачаточном состоянии». Даже сторож, дед Автоном, которого подвели за руку, вывел крестик, и Пшеничкин по этому крестику установил в нем «скрытую нежность и тоску по морю». Дед заплакал. Дед никогда моря не видел, но затосковал — немедленно и от всей души.

Один я стоял скалой.

— Шарлатанство, — говорю. — Балаган. Любой жулик по хвостику буквы вам наговорит с три короба, а вы, простаки, и рады.

— А вы попробуйте, — улыбается Пшеничкин сладко. — Вы не бойтесь.

Бояться? Я?

И вот тут, братцы, бес меня и толкнул под локоть. Решил я вывести его, голубчика, на чистую воду. Да не абы как — с подходцем. Сел ночью дома, развел перед собою писчий лист и стал сочинять. Не свой почерк — чужой. Выдуманный. Злодейский. Буквы острые, как вилы, хвосты у них книзу, точки — будто кинжалом ткнуто. И текст под стать: «Терпение мое лопнуло, час расплаты близок, и горе тем, кто...» — ну, словом, навертел такого, что у самого мороз по загривку пошел.

Наутро подкладываю Пшеничкину листок. Анонимно. Через третьи руки.

— Вот, — говорю невинно, — подобрали в коридоре. Чей — неведомо. Определите-ка натуру.

Знал бы я, чем это кончится.

Пшеничкин взял листок — и переменился в лице. Собрал всю контору. Семибратов отложил счеты. Зоя Карловна прижала платочек к сердцу.

— Господа, — произнес Пшеничкин замогильно, — среди нас ходит человек страшный. Воля железная, самолюбие непомерное, натура мстительная и к тому же — глубоко, непоправимо скрытная. Этот человек прячет свое истинное нутро ото всех. Даже, быть может, от самого себя.

Контора загудела. Стали коситься друг на друга. Тихон на всякий случай отодвинулся от деда Автонома.

А во мне взыграло. Во мне, понимаете ли, самолюбие шевельнулось — и я не утерпел. Хотелось ведь и науку посрамить, и себя, героя, явить.

— Это я написал, — объявляю торжественно. — Нарочно. Чтобы доказать, что все ваше перышко — чепуха на постном масле. Никакой я не страшный. Я самый обыкновенный.

Тишина.

И в этой тишине Пшеничкин, не моргнув, берет с моего стола конторскую книгу — ту, где я десять лет подряд вывожу свои законные столбики. Берет, значит, и кладет рядышком. Мой будничный почерк — и мой же, выдуманный.

— Любопытно, — тянет он. — Весьма. Вот ваша настоящая рука, ежедневная: буквы мелкие, прижатые, экономные, с грошовым таким наклончиком. Скупердяй, уж простите. А вот рука, которую вы сами себе сочинили, — гордая, широкая, бесстрашная. И что же выходит, господа? Выходит, человек этот в душе о себе мнит одно, а живет, трясясь над каждой копейкой, совсем другое. Двуличие в чистейшем виде! Науке и не снилось такой красоты экземпляр.

Семибратов покивал. Зоя Карловна вздохнула с жалостью. А дед Автоном, тоскующий по морю, похлопал меня по плечу:

— Ничего, мил человек. У кажного свое.

С того дня в конторе за мной закрепилось. Не скептик. Не остряк.

«Наш-то, двуличный».

И ведь главное — попробуй теперь докажи обратное. Чем? Третьим почерком? Так он будет уже тройной.