Полок, или Как я деревенскому пару характер показывал

Есть люди, братцы мои, которые в чужую баню входят просто. Разделся, помылся, вышел — и весь сказ. Совесть у него чистая, как оконное стекло после дождя.

А я не таковский.

Ежели меня деревенский человек в свою баню зовет, то это уже не баня, а, можно сказать, экзамен всему моему городскому достоинству. И вот через этот самый экзамен я в прошлом августе у свояка Егора Тимофеевича на весь двор и погорел.

Поехал я, значит, к нему в Малые Вязы. Отдохнуть от конторы. Воздух, молоко, тишина — все, как в санатории, только даром. Свояк меня встретил, обнял, повел за стол. Ну, посидели. А к вечеру он и говорит:

— А что, Николай Степаныч, банька поспела. По такому случаю, стало быть, попарю тебя. По-нашему.

Сказал он это негромко. Но с таким, я вам скажу, значением, будто в театре занавес поднимают. И все родня притихла. Теща его, старуха, губы поджала. Сынишка на меня глянул с любопытством, как на человека, которого сейчас в цирке распилят.

Я, конечно, виду не подаю.

— По-вашему? — говорю. — Это можно. Мы, городские, тоже, знаешь, не лыком шиты. У нас в бане на Разъезжей такой пар, что штукатурка со стен слазит.

Прихвастнул. Каюсь. Штукатурка там, может, и слазила, да только я всегда на нижней лавочке сидел, у самой двери, где попрохладнее да подышать можно.

Пошли. Банька у Егора маленькая, черная, приземистая — как гриб под лопухом. Печь-каменка дышит жаром. Он мне веник сует, березовый, распаренный, с духом таким, что в носу защипало.

— Полезай, — говорит, — на полок. На самый верх.

А полок, братцы, это такая полка под самым потолком, где весь жар и собирается. Куда простой человек и заглянуть боится. Я туда полез.

Полез, значит, а сам думаю: ничего, обвыкнусь.

Егор зачерпнул ковшик — да как плеснет на каменку! И тут, милые мои, произошло со мной то, чего я до сих пор объяснить не берусь. Воздух в бане сделался твердый. Он меня по ушам ударил, по темечку, по всему, что у человека снаружи есть. Дышу — а внутрь ничего не заходит. Будто мне в грудь горячий утюг поставили и держат.

В голове одна мысль: наружу. Скорей.

А рядом — гордость. Стоит, зараза, руки в боки. Не пускает.

— Ну как? — кричит Егор снизу сквозь пар. — Хорош пар-то?

— Хо-рош, — говорю. И сам не узнаю своего голоса. Тонкий сделался, как у комара.

Егор веником меня охаживает. По спине, по ногам. Каждый шлепок — будто кипятком плеснули. А он еще приговаривает ласково:

— Терпи, свояк. Это ж не жар. Это здоровье в тебя входит.

Входит здоровье. Ну-ну.

Сколько я на том полке пролежал — минуту, две, вечность, — не скажу. Кто ж их считал. Только чувствую: все, братцы. Уплываю. Банька куда-то поехала, каменка задвоилась, а веник сделался вроде как розовый и говорит со мной человеческим голосом.

И тут гордость моя первая с полка и слезла. Молча.

Я за ней.

Как я до двери дополз — не помню. Помню только, что вывалился в предбанник, а оттуда, в чем мать родила, прямо на двор. На вольный воздух. И встал столбом посреди огорода, между грядок, и дышу, дышу, как рыба, которую добрый человек обратно в реку кинул.

А на дворе, братцы, соседи. Вечер, тепло, все у плетня сидят, семечки лузгают. И тут — я. Красный, как рак, распаренный, и глазами хлопаю.

Баба одна ахнула. Ребятишки засмеялись.

Ну, думаю, все. Осрамился на всю деревню городской гость. Хоть сквозь землю.

А тут из бани Егор выходит. Степенный, довольный. Полотенцем утирается. И видит эту картину: я среди капусты стою, и вся улица на меня любуется.

Я уж рот открыл — оправдываться. Мол, душно стало, воздуху вышел глотнуть.

А Егор меня опередил. Оглядел всю улицу с превеликой гордостью и говорит громко, на весь околоток:

— Во! Видали? Это городской. Ему нашего пару — как с гуся вода. Другой бы давно лежал, а этот сам вышел прохладиться. Закаленный человек!

И соседи закивали. И баба, что ахала, посмотрела на меня уже с уважением. И ребятишки перестали смеяться.

Вот тут, братцы мои, я и понял главное про человеческую гордость.

Я ведь чуть не помер на том полке — единственно чтоб перед свояком лицом в грязь не ударить. А оказалось, лицом в грязь я ударил ровно тогда, когда с полка сбежал. Только этого никто не заметил. Потому что каждый видел не то, что было, а то, что ему приятнее видеть.

Егору приятно, что у него в бане такой пар, что и городского не свалить.

Соседям приятно, что вот, дескать, и городские люди тоже двужильные.

А мне, дураку, приятнее всего оказалось молчать.

Так я и промолчал.

Стою среди капусты, закаленный человек, гордость деревни. А сам одного боюсь: как бы Егор снова не позвал. Второго-то раза я, братцы, уже не выдержу. Ни за какое уважение.