После марсиан: дневник профессора, найденный в Уокинге

Прошло одиннадцать лет с того дня, как умолкли последние сирены и Лондон, еще дымящийся, еще не верящий, стал учиться жить без неба над головой — ибо небо после марсиан перестало быть просто небом.

Я записываю это не из тщеславия и не ради истории. Я записываю это потому, что сегодня в шесть часов утра, выйдя на крыльцо, я снова увидел над холмами Хорселла зеленый отблеск. Слабый. Едва различимый. Может быть, это был отсвет восходящего солнца на цинковых крышах. Может быть.

Но я знаю этот цвет.

Жена моя, узнав, что я снова взялся за перо, посмотрела на меня тем своим особым взглядом, который выработался у нее за годы нашей совместной жизни и означает: "Опять. Ну что ж, опять". Она не сказала ничего. Она просто поставила передо мной хлеб и масло, и ушла кормить кур, и я слышал, как она во дворе говорила с курами тем спокойным, чуть насмешливым голосом, каким говорят с детьми, не желая их пугать.

Люди в Уокинге переменились. Не сразу, не в первый год — а постепенно, как меняется человек после долгой болезни: походка остается прежней, голос прежний, но в глазах появляется что-то, чего раньше не было. Поглядите на старого Бэгшоу, торговца железом — он, кажется, тот же; а попробуйте уронить рядом с ним ведро. Он подпрыгнет, как заяц.

Мы все теперь немного зайцы.

В научных кругах продолжают спорить о причинах поражения марсиан. Большинство, разумеется, держится того объяснения, которое я когда-то осмелился предложить первым, — о земных бактериях, к коим наши гости оказались беззащитны. Это удобная теория. Она льстит нам — выходит, что нас спасла невидимая, но добрая природа Земли, и значит, в случае нового вторжения мы снова окажемся под ее защитой.

Я в это уже не верю.

Да, бактерии сделали свою работу. Но я держу в руках — прямо сейчас — отчет Королевского общества от марта этого года, и в нем, на странице сорок седьмой, есть таблица, которую я перечитал семь раз и от которой у меня под ребрами стало мерзко и холодно. В таблице приведены анализы тканей, извлеченных из трех боевых машин, найденных в торфяниках под Лезерхедом. Тканей. Биологических. Не металла.

Это значит, что машины их были живые. Или — что точнее, и от чего еще мерзее — машины их были выращены.

Я думаю об этом часто. Чаще, чем следовало бы человеку моих лет и склада. Я вижу, как они — где-то там, в красных пустынях, под фиолетовым небом — выращивают, как мы выращиваем рожь, новые механизмы; терпеливо, методично, поколение за поколением; учатся на ошибках; делают выводы. У них, должно быть, есть свои ученые. Свои министерства. Свои газеты — если у них есть газеты. И в этих газетах, должно быть, уже одиннадцать лет идет спор о том, что было сделано не так.

А мы — мы спорим о бактериях.

В прошлом феврале ко мне приезжал из Кембриджа молодой человек, Толбот. Астроном. Он привез с собой пачку фотографических пластинок и попросил позволения переночевать, ибо ему предстояло наутро ехать дальше, в Гринвич. За ужином он молчал; и лишь когда жена удалилась, и мы остались вдвоем у камина, он развязал свою папку и положил передо мной снимок.

Снимок был сделан в ноябре. Объект — Марс.

Я долго смотрел.

— Что это? — спросил я наконец, указывая на тонкую светлую дугу у южного полюса планеты.
— Мы не знаем, — ответил он. — Но в прошлом году ее там не было. И в позапрошлом — тоже.
— Какой длины?
— Если масштаб верен — около трехсот английских миль.
— А если масштаб неверен?
— Тогда — пятьсот.

Мы помолчали. Огонь в камине шипел, потому что дрова были сыроваты; в углу скреблась мышь; за окном лаяла собака — и я подумал, что вот, все это: огонь, мышь, собака, — это и есть Земля; и что ее, может быть, очень скоро придется защищать снова; и что защищать ее, если придется, будем уже не мы с Толботом, а наши дети, и дети наших детей, и что мы не оставили им никаких сколько-нибудь надежных рецептов — лишь несколько брошюр, несколько газетных вырезок, и одну смутную, постыдную надежду на бактерии.

Толбот уехал на рассвете. Я не спросил его, что он намерен делать с этими снимками; он не сказал. Между людьми, видевшими то, что видели мы оба, есть особый род молчания. Это молчание сговорившихся.

С тех пор прошло четыре месяца. Я работал в саду; я читал; я даже принялся было за статью о метеоритах, но бросил ее на третьей странице, потому что почувствовал, что обманываю себя — пишу не о том, о чем думаю.

А думаю я об одном. Если они придут снова — а они придут, ибо разумное существо, потерпевшее поражение, не отступает, оно учится, — то придут они уже подготовленными. И прежде чем шагнуть на нашу землю, они, по всей вероятности, сделают то, чего не сделали в первый раз: позаботятся о себе. О своем здоровье. О своей коже. О том, чтобы наши малые, наши крохотные, наши незримые союзники не сделали с ними того же, что сделали тогда.

Я откладываю перо. Уже светает. Со стороны Хорселла снова — клянусь, я не выдумываю — снова это слабое зеленое мерцание; и хотя разум мой говорит мне: "это солнце, это крыши, это твои стареющие глаза", — есть во мне другой разум, тот, что родился во мне одиннадцать лет назад в овраге под Уэйбриджем, и тот разум молчит. Он не спорит. Он просто слушает небо.

И ждет.