Позывной уходит в ночь

Диспетчер узнает своих водителей по голосу раньше, чем по номеру машины на табло.

Марина знала всех сорок. Кто гундосит, кто окает по-волжски, кто вечно чем-то хрустит в микрофон, кто, приняв заказ, обязательно добавит про погоду. Шесть лет ночных смен в таксопарке на окраине Нижнего — и голоса в наушнике стали ей роднее лиц. Лица-то она половину и не видела ни разу. А голоса — вот они, всю ночь, в теплом пластиковом гуле эфира.

Второй час ночи. Дождь по жестяному карнизу — как горсть гороха, брошенная и брошенная снова. Чай в кружке остыл. Впрочем, он и горячим был так себе.

— Двести четырнадцатый, прием. Заказ по Сортировочной, дом сорок.

— Принято.

Одно слово. И под ребрами — мерзкий холодок.

Коля-двести четырнадцатый за шесть лет ни разу не сказал «принято». Он говорил «принял, командир». Всегда, каждый заказ, будто печать ставил. Здоровенный, рыжий, с термосом, из которого поил полпарка. А этот голос — ровный, короткий, чужим ртом. «Принято».

Машина Колина. Позывной Колин. Голос — не Колин.

Марина отхлебнула холодного чая, чтобы сглотнуть. Сказала себе: простыл, охрип, устал. Мало ли. Голос садится к ночи у всех.

Но термос.

Коля в начале смены всегда отмечался: «Марин, я на линии, чай взял». Ритуал. Сегодня он вышел в десять вечера и не сказал про чай. Она тогда не заметила — заметила сейчас, задним числом, как замечаешь, что в комнате переставили стул, только когда споткнешься.

Она щелкнула тумблером на его канал отдельно.

— Двести четырнадцатый, ты как там? Термос-то не забыл?

Пауза. Дольше, чем нужно. В эфире — шорох, дыхание, шум мотора.

— Взял, — сказал голос. — Все нормально.

Коля никогда не говорил «нормально». Коля говорил «путем».

***

Первым делом она подумала на Рустама.

Сто седьмой, Рустам, весь вечер вел себя мутно: дважды сбрасывал заказы, уходил из эфира на двадцать минут, отвечал невпопад, а раз она услышала на его канале женский смех и музыку. Марина решила: халтурит на стороне, катает своих мимо кассы, оттого и виноватый голос. Вот кто мутит воду. С Рустама она мысленно и начала: небось он и с Колиной машиной что-то крутит, поменялись сменами, договорились.

Она вызвала Рустама.

— Сто седьмой, где двести четырнадцатый физически? Ты его видел?

— Марин, — Рустам зашептал, и на фоне точно хихикала девушка, — я это... я не на линии по сути. Ты меня не сдавай, а? Я с одной тут... По-честному, левачу. Колю я в десять у мойки видел, он клиента брал, мужик какой-то к нему подсел еще на стоянке, я подумал — знакомый.

Мужик. Подсел на стоянке. Не по заказу — сам.

Вот и весь Рустам: не убийца, а бабник, прятал не труп, а свидание. Ложный след увел ее на полчаса в сторону, пока настоящий сидел в Колиной машине и катал по ночному городу его позывной, как маску.

Марина открыла журнал. Двести четырнадцатый за смену взял пять заказов. Она проверила по компьютеру пробег и топливо — таксопарк писал все. Машина накрутила вдвое больше, чем по заказам. Куда-то ездила пустая. Долго. По окраинам, по промзоне, к реке.

И заказы. Три из пяти — женщины. Ночные. Одинокие. Она сама их отправляла, своим голосом, в ту машину.

Последний — вот только что. Сортировочная, сорок. Заказ приняла девушка, назвалась Леной, просила побыстрее, «а то страшно одной». Марина отправила двести четырнадцатого.

Отправила чужого в машине Коли к девчонке, которой страшно одной.

Пальцы стали чужими. Она набрала городскую, дежурную часть, зашептала, путаясь: машина, номер, водитель, кажется, мертв, за рулем другой, едет на Сортировочную сорок, женщина в опасности. Дежурный переспрашивал медленно, тупо, как во сне.

А в основном эфире щелкнуло.

— Диспетчер. — Голос. Тот самый, ровный. — Марина, да?

Он назвал ее по имени. Водители звали ее Марин, Мариша, командирша. По имени, полностью, — никто. Откуда он взял имя? С бейджа. С Колиного планшета, где в контактах она записана «Марина-ночь». Он читал Колин телефон.

— Слушаю, — сказала она. Горло — как проволока.

— А диспетчерская у вас где сидит? — спросил голос буднично, будто про погоду. — Адресок напомни. Я тут рядом, думал, заскочу, чайку. Термос-то пустой.

Он знал, что она поняла. Он проверял, одна ли она в будке.

Таксопарк на отшибе: бетонный забор, ржавые ворота, будка диспетчерской — стекло да фанера, и она в ней одна до шести утра. От Сортировочной до ворот — минут десять на машине.

Марина не ответила в эфир. Она встала, тихо, будто он мог услышать скрип стула, и задвинула засов на двери будки. Погасила настольную лампу. И осталась в темноте, с одним живым огоньком — красной лампочкой на пульте, — набирая 02 второй раз, уже громко, уже не шепотом, потому что прятаться больше было не от чего: он ехал, и он знал, куда.

***

Его взяли у ворот таксопарка в три сорок. Он даже не бежал — сидел в Колиной машине с погашенными фарами напротив будки и смотрел на темное окно. Ждал, когда диспетчерша выйдет в туалет, в подсобку, за сигаретами. Любую щель.

Колю нашли утром в лесополосе у реки, в багажнике собственной машины. Мужик, что подсел на стоянке в десять вечера. Тихий, вежливый, попросил «до Сортировочной и обратно», а по дороге — удавка. Потом взял позывной, взял планшет с заказами и катал город, выбирая одиноких по голосу в трубке. Их успели предупредить всех троих — двоих сняли с адресов до его приезда, к третьей он не доехал: Марина сдернула заказ, наврала девчонке, что машина сломалась, вызвала другую.

Потом говорили: как же ты по одному слову догадалась. По «принято».

А Марина только пожимала плечами. Голос — он честнее человека. Человек соврет и не покраснеет. А голос, если чужой, — всегда чуть-чуть да сфальшивит. Надо только слушать. Она шесть лет только это и делала.