Пробки, или Как я всему дому свет починил

Темнота.

Свет в коридоре погас разом, весь, будто кто наверху рубильником щелкнул. И стою я, братцы мои, в этой темноте — а в темноте, между прочим, все равны: и бухгалтер Спиридонов, и я, курьер. Но тут во мне заговорила гордость.

Потому как я один во всей квартире человек технический.

Ну, то есть не то чтоб технический. Я в депо два месяца при монтере состоял, гайки ему подавал да провод придерживал. Но виду держал такого, будто электричество — оно мне вроде двоюродного брата. А это, братцы мои, куда опаснее настоящего знания. Настоящее — оно молчит и делает. А мнимое — оно кричит: посторонись, дай пройду.

И я закричал.

— Граждане! — говорю. — Не суетись. Это пробки. Пустяковое дело.

Сбежались. Восемь дверей, а из каждой — по голове, по свечке, по вопросу. Марья Кондратьевна с керосинкой. Спиридонов в подштанниках, но при часах — часы он и в баню, говорят, надевает, для солидности. Дед Пахом просто так, послушать. И все на меня глядят. С надеждой.

А я, братцы мои, от этих взглядов — как самовар. Раздулся.

— Табуретку, — говорю строго. — И свечку поближе.

Подали. Полез я к счетчику. А счетчик у нас под самым потолком приколочен, черный, пыльный, с фарфоровыми этими штучками — пробками. Стою на табуретке, одной рукой за трубу газовую держусь, другой в этих пробках ковыряюсь, и говорю вниз — веско, не спеша, как профессор с кафедры:

— Тут, граждане, вся наука в контакте. Нарушился контакт — вот вам и мрак. А мы его сейчас… восстановим.

Восстановил.

Сверкнуло так, что дед Пахом перекрестился, а Марья Кондратьевна села где стояла. Синий такой шар, шипучий, и запах — будто грозу в коридор занесли. И темнота уже не наша, квартирная, а темнота полная, всеобщая, на весь, извиняюсь, дом. Потому как я не просто наши пробки уложил. Я, оказывается, весь стояк, все четыре этажа, одним махом и обесточил.

Тишина.

Потом снизу, из-под лестницы, кто-то долгим и укоризненным голосом сказал в темноту нехорошее слово. И это слово, братцы мои, было про меня. Я по интонации понял.

Слез я с табуретки. Уже без веса. Уже так, боком.

— Ничего, — бормочу. — Это оно от старости. Проводка ветхая.

— Ветхая, — соглашается Спиридонов из темноты. — А до тебя, Кузьма, светила.

Наутро вызвали монтера. Пришел — Гусев, из горэлектро, человек серьезный, в брезенте, с сумкой. Полез он к моему счетчику, поковырялся, посвистел. И достает оттуда — что бы вы думали? Гвоздь. Обыкновенный гвоздь, обгорелый. «Жучок», по-ихнему.

— Кто ставил? — спрашивает.

Молчание. И тут выясняется, братцы мои, самое обидное. Свет-то с вечера погас вовсе не от пробок. Свет погас оттого, что Марья Кондратьевна, экономка наша, лампочку из коридора выкрутила. К себе в комнату. Носки, вишь, штопать. Выкрутила — вот в коридоре и мрак. Всего и делов: ввернуть обратно.

А я туда с гвоздем. С наукой. С кафедрой.

Гусев на меня поглядел — долго, как на диковину — и говорит:

— Тебе, гражданин, не электричество чинить. Тебе от него подальше держаться. За версту.

Проводку теперь всему стояку менять. Четырнадцать рублей с квартиры. Домком постановил: с меня — восемнадцать. За, как записано в протоколе, «личную инициативу».

Вот она, инициатива, во что нынче встала. По рублю за каждый мой умный взгляд сверху вниз.

А лампочку Марья Кондратьевна так и не вернула. Штопает. И в коридоре у нас с той поры темно — но, братцы мои, тихо. Никто больше в науку не лезет. Стоим в темноте — все равные. И это, я вам скажу, дешевле выходит.