Профессор без тела, или Последний вздох Доуэля

Керн был мертв.

А голова профессора Доуэля — та, что столько месяцев кричала в стеклянном плену, требуя смерти, требуя правды, — молчала. Мари Лоран стояла посреди лаборатории, где еще вчера все гудело, шипело, вздыхало насосами, и слушала эту гулкую, почти осязаемую тишину, которая заполняла каждый угол, просачивалась под двери, обволакивала колбы и провода.

Она думала, что почувствует облегчение. Не почувствовала. Внутри было пусто — как в комнате, из которой вынесли всю мебель, и остались только светлые прямоугольники на обоях.

Следствие тянулось долго. Газеты сходили с ума. «Убийца в белом халате», «Оживший мертвец обвиняет», «Наука или преступление?» — Мари не читала заголовков, но они лезли в глаза с каждого лотка, с каждой афишной тумбы. Прохожие оборачивались. Молодой репортер из «Пари-Суар» дежурил у ее подъезда третью неделю; она выучила его пальто.

Голову профессора похоронили.

Странно это звучит — похоронили голову. Но тело Доуэля давно уже истлело где-то на кладбище Пер-Лашез под чужой плитой, а то, что осталось — усталые, все понимающие глаза, серые губы, — Мари не могла оставить в банке с раствором. Не могла. Она добилась разрешения. И в маленьком гробу, непристойно маленьком, будто детском, увезли на восток города то, что было ее учителем.

Артур приехал на похороны. Сын профессора.

Они стояли рядом у ямы — она и этот высокий, сутулящийся человек с отцовским лбом, — и ни один не знал, что сказать другому. Дождь. Мелкий, парижский, вечный. Он капал на воротники, стекал за шею.

— Он мучился? — спросил вдруг Артур. Не глядя на нее. Глядя в яму.

Мари могла соврать. Наверное, надо было соврать — так делают все, так положено, так гуманно. Но она слишком долго прожила рядом с этой головой, слишком много ночей просидела возле стеклянного колпака, разговаривая, читая вслух, ловя движение серых губ.

— Да, — сказала она. — Очень.

Артур кивнул. Как будто именно этого и ждал.

Потом была весна. Потом было лето. Мари вернулась к медицине — не сразу, руки долго не слушались, все казалось, что вот сейчас под скальпелем дрогнет живая ткань и посмотрит на нее. Но постепенно отпустило. Работа лечит. Дрянная поговорка, а верная.

Одного она не могла забыть.

Перед самым концом, когда Керн уже понял, что проиграл, когда полиция ломилась в двери, а голова профессора смотрела на своего палача с этим невыносимым, всепрощающим спокойствием, — Доуэль сказал одну фразу. Тихо. Одними губами, потому что воздух в дыхательное горло подавался с перебоями.

«Не бойтесь, Мари. Мысль — не в мозге. Мысль — везде».

Что он хотел сказать? Бред умирающего? Утешение? Или последнее открытие человека, который знал о смерти больше всех живущих — потому что был по обе ее стороны сразу?

Она не знала.

Осенью пришло письмо из Америки. Некий доктор Стерн, ученик ученика Доуэля, сообщал, что продолжает работы. Осторожно, законно, с согласия комиссий. Он писал о собаках, о новых растворах, о том, что метод учителя — не безумие, а будущее. «Приезжайте, мадемуазель Лоран. Нам нужны люди, которые не боятся».

Мари сожгла письмо.

Нет — не сожгла. Соврала опять. Она положила его в ящик стола, между старыми конспектами и засушенным цветком, о котором давно забыла, откуда он. И долго сидела в темноте, слушая, как в соседней квартире кто-то играет на рояле — плохо, спотыкаясь, все время на одном и том же месте.

Будущее.

Она вспомнила глаза профессора под стеклом. Как они загорались, когда она приносила новую книгу. Как гасли, когда она уходила на ночь и щелкала выключателем. Разве это будущее? Разум без рук, без ног, без права умереть. Мысль, запертая в стеклянной тюрьме и обреченная думать, думать, думать — вечно.

«Мысль — везде».

Может, он и прав был, старик. Может, там, куда он ушел — если есть это «куда», — ему наконец-то просторно. Не под колпаком. Не в растворе. Везде.

Мари встала, подошла к окну. Париж дышал внизу огнями, дымом, чужими жизнями. Рояль за стеной опять споткнулся на том же аккорде и умолк.

Завтра она напишет доктору Стерну.

Не поедет — нет. Но напишет одно: пусть, если добьется успеха, если оживит хоть одного, — пусть первым делом спросит того, кого вернет. Один только вопрос. «Хотите ли вы этого?»

Профессор Доуэль такого вопроса не услышал.

За стеклом было темно. И в этой темноте, отражаясь, стояла женщина — усталая, немолодая уже, с прямой спиной. Она смотрела сама на себя и не узнавала. А может, наоборот — впервые узнала.