Проводник до перевала

Высоко над Алма-Атой, где кончаются яблоневые сады и начинается камень, стоит мой метеопост.

Заилийский Алатау. Склон над ущельем, откуда виден весь город внизу — днем марево, ночью россыпь огней, как будто небо перевернулось и легло в долину. Я тут смотритель и наблюдатель. Снимаю показания с приборов четыре раза в сутки, передаю по рации вниз, топлю печь-буржуйку кизяком и арчой. Один. Ближайшие люди — егеря на кордоне, три часа пешком.

Люблю это одиночество. Внизу, в городе, шумно, пахнет пылью и урюком, орут на Зеленом базаре. А здесь — только ветер да свист сурков. Пью чай с солью и молоком, по-местному, из пиалы; привык за столько лет. И курага у меня всегда в мешочке — сушу сам, из тех садов, что остались внизу.

Мимо поста идет тропа к перевалу. Туристы, альпинисты, студенты с гитарами. Летом их полно. Я их поштучно записываю в журнал — так положено, мало ли что в горах.

Он появился в июле. Аккуратный человек лет тридцати, спокойный, глаза внимательные. Ходит один, без рюкзака почти — говорит, налегке любит. И всегда пристраивается к тем, кто послабее. К одиноким. Особенно к женщинам, что отбились от группы.

— Я эти горы знаю как свои пять пальцев, — говорит он им ласково. — Пойдемте, я вас короткой тропой проведу, к вечеру уже на перевале будете. Тут через ущелье есть путь, туристам его не показывают. Красота неземная.

И они шли. Доверчивые. Он умел расположить.

В августе с кордона передали: пропала девушка из Караганды, отстала от группы у моего поста. Искали — не нашли. В сентябре — еще одна, студентка. Егеря обшарили ущелье, спустили веревки в расщелины. Пусто. Будто горы их проглотили и облизнулись.

А он все ходил мимо. Кивал мне. Вежливо. И всякий раз рядом с ним была новая попутчица, а обратно он спускался один, налегке, и лицо у него было сытое, спокойное.

Я понял. Не сразу, но понял. И перестал спать.

Вчера он пришел вечером, к ночи, когда туристов уже не бывает. Один. Постучал в дверь поста — вежливо, костяшками.

— Пустите погреться, хозяин? Замерз на перевале.

Я пустил. А что мне было делать — в горах отказать человеку в тепле нельзя, это закон. Он сел к печи, протянул руки к огню. Руки как руки. Только под ногтями темное, и я старался не смотреть.

У меня на полке хрипел приемник — ловил городскую волну сквозь горы, с помехами. Пробилась песня, из тех, что тогда крутили внизу без конца:

«Я хочу быть с тобой.
Я так хочу быть с тобой.
И я буду с тобой…»

Гость прикрыл глаза и покачал головой в такт.
— Хорошая песня, — сказал он тихо. — Правильная. Когда кого-то очень хочешь — надо, чтоб он остался с тобой. Насовсем. Иначе уйдет. Люди всегда уходят, хозяин. А так — нет.

Печь трещала. За окном в черном ущелье выл ветер, и в его вое мне слышались голоса — женские, зовущие снизу, из расщелин.

— А вы наблюдательный, — сказал он вдруг, не открывая глаз. — Всех в журнальчик пишете. И меня писали. И тех девочек, что со мной уходили. — Он открыл глаза. Внимательные. Пустые. — Нехорошо это, хозяин. Записи. Их читать могут.

Он встал. Медленно. И оказался между мной и дверью — как-то так вышло, невзначай, что выход теперь за его спиной, а я у стены, у полки с приборами. За окном — ночь, три часа до кордона, рация на столе за его плечом.

— Тут в ущелье, — сказал он ласково, — есть короткая тропа. Красота неземная. Хотите покажу? Пойдемте, хозяин. Налегке.

В печи стрельнуло. Из города внизу приемник допевал:

«И я буду с тобой…»

Я смотрел на его руки, на темное под ногтями, и думал о кочерге у печи, о том, что до нее два шага, а он ближе. Думал о девушке из Караганды, о студентке. О короткой тропе, откуда не возвращаются.

Ветер рванул ставень. Свет мигнул.

Что было дальше — рассказывать не буду. Скажу только: утром на метеопост поднялись егеря — рация молчала всю ночь, и они забеспокоились.

Они нашли остывшую печь. Опрокинутую пиалу с соленым чаем. Раскрытый журнал наблюдений на последней странице.

И одни следы, уходящие от поста вниз, к городу. Одни. Мужские. Налегке.

Меня искали в ущелье. Спускали веревки в расщелины.

Не нашли.