Птица-тройка возвращается, или Куда несется Чичиков

«Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа...» А между тем в бричке, что летела по той самой дороге, сидел, ни о какой Руси не помышляя, Павел Иванович Чичиков и думал о вещах куда более осязательных: о том, что рессора слева опять постукивает, что Селифан, кажется, снова хлебнул на постоялом дворе, и что дело, ради которого он трясся уже вторые сутки, могло — при известной ловкости — обернуться капиталом.

Ибо тройка тройкою, а копейка копейкою.

Город, к которому он приближался, назывался — да не все ли равно, как он назывался. Скажем, для приличия: город Т. Стоял он на реке, столь же ленивой и мутной, как мысли его обывателей, и славился на всю губернию тем, что имел два собора, четыре трактира и одного честного человека, которого, впрочем, давно никто не видел и существование которого держалось единственно на слухах.

Чичиков въехал в город под вечер. Колокольчик его прозвенел, привлекши внимание двух мужиков, стоявших у кабака.

— Ишь ты, — сказал один, разглядывая бричку. — Барин.

— Барин, — согласился другой, подумав. И, подумав еще, прибавил самое существенное: — А колесо-то доедет ли, скажем, до Казани?

Но колесо в этот раз в разговор не вступало, и потому вопрос повис в воздухе, как ему и подобает всякому русскому вопросу.

Остановившись в гостинице — а гостиница была совершенно та же, что и во всех губернских городах: с тараканами, выглядывавшими, как гости, из всех углов, и с половым Петрушкой, от которого пахло сразу всеми обедами за неделю, — Павел Иванович велел подать себе поросенка с хреном, откушал с толком, с расстановкою, обсосал каждую косточку так, как обсасывают порядочные люди приятное известие, и лег спать с приятною тяжестью в желудке и с планом в голове.

План был нов. План был — не в мертвых душах уже дело.

Чичиков за протекшее время поумнел. Мертвые души, рассудил он, — товар хлопотный, пахнет к тому же то Сибирью, то сумасшедшим домом. Нет. Нынче Павел Иванович задумал предприятие тоньше: он желал сделаться благодетелем.

О, читатель, не спеши смеяться. Быть благодетелем в городе Т. оказалось делом весьма доходным.

Устроено это было так. Приехавши, Чичиков объявил себя учредителем некоего «Комитета для вспоможения», цель какового состояла в том, чтобы собирать с богатых на бедных. Богатые давали охотно — ибо давать на бедных приятно и, главное, видно; бедные же до денег, натурально, не допускались, потому что деньги, покамест, шли на устройство самого комитета, на канцелярию, на жалованье председателю (то есть ему, Чичикову) и на тот непременный обед, коим всякое доброе дело в России и начинается, и заканчивается, и, чаще всего, исчерпывается.

— Помилуйте, Павел Иванович, — говорил ему предводитель дворянства, человек с лицом добрым и глупым, как воскресный пирог, — да ведь это же истинное христианство! Истинное! Дайте, я вас расцелую.

И целовал. И записывал сторублевую. И плакал от умиления над собственной щедростью, ибо ничто так не умиляет человека, как его же собственная доброта, купленная притом за наличные.

Дамы города Т. сошли от Чичикова с ума. Не в том, разумеется, смысле, в каком сходят с ума от любви, — а в том высшем, губернском смысле, когда о человеке говорят на всех вечерах, спорят о цвете его жилета и находят в его манере сморкаться нечто необыкновенно значительное.

— В нем есть, — говорила супруга почтмейстера, — что-то этакое... благородное. Взгляд, знаете, такой. Проникновенный.

— И душа, — прибавляла дочь ее, краснея. — Душа, маменька, у него, должно быть, удивительная.

Душа у Павла Ивановича и вправду была. Одна. И вела она себя тихо, не мешая своему владельцу, — как хорошо вышколенный лакей, который стоит в передней и появляется лишь тогда, когда позовут; а звали ее нечасто.

Все шло превосходно. Комитет процветал, шкатулка Чичикова полнела, поросята обсасывались, и уже подумывал Павел Иванович о том, чтобы прикупить именьице да зажить помещиком, обзавестись женою из тех дам, что находили в нем проникновенность, и наплодить наследников, которым передал бы он единственное свое достояние — науку жить.

Но — тут-то и подстерегает нас то, что зовется судьбою, а по-русски вернее сказать — случаем.

Ибо в город Т. въехала однажды под вечер другая бричка. И сидел в ней господин, который знавал Павла Ивановича еще по прежним, по мертводушевным делам. И привез этот господин с собою не поросенка и не план, а всего только — память. Ту самую, длинную, цепкую, российскую память, которая одна у нас и работает исправно, тогда как все прочее — дороги, мосты, присутственные места — либо стоит, либо разваливается.

Но о том, что вышло из этой встречи, и как летела наутро бричка Павла Ивановича прочь из города Т. — уже без всякого колокольчика, торопливо, воровски, — мы, пожалуй, расскажем в другой раз.

А покамест — несется тройка. И Русь несется. И Чичиков несется. И всяк несется по своей надобности, и никто не дает ответа, куда, а главное — зачем.