Пункт седьмой, или Как я на весь автобус закон толковал

Автобус до райцентра ходит у нас раз в день. Утром уйдет — и все, до завтрева. Опоздал — сиди, кукуй.

Оттого народ в него набивается плотно, как капуста в кадку, и каждый со своим кровным правом: место за пятнадцать копеек куплено, значит, мое.

А я в тот раз с рулоном ехал. Рубероид. Крышу над сенями крыть собрался — давно пора, течет так, что в дождь под тазик спать ложись. Рулон здоровый, метра четыре, стоймя не влезает — я его через весь проход и уложил, поперек коленок соседям. Ну, потеснились люди, поворчали. Дело житейское.

А кондукторша — новенькая. Молоденькая совсем, в форменном берете набок, сумка кожаная через плечо, а глаза, доложу вам, испуганные. Не то третий день работает, не то второй. Идет по проходу, билетики отрывает — щелк, щелк, — и до меня добралась.

— С вас, — говорит, — гражданин, за багаж отдельно. Десять копеек.

Я на нее посмотрел. Спокойно посмотрел, с уважением. Потому что человек при исполнении, а к человеку при исполнении у меня уважение отдельное.

— За какой такой багаж, милая?

— А вот, — на рулон показывает, — за рулон.

Тут я, братцы, и оживился.

— Это, — говорю, — не багаж. Это ручная кладь.

— Как же ручная, когда он вон какой длинный?

И вот тут-то, доложу я вам, вся история и завертелась. Потому что длину она приплела зря. Совсем зря. Про длину-то я как раз все до тонкости знаю.

Видите ли, есть у меня дома книжечка. Тоненькая, серенькая, копейки ей цена — «Правила пользования автомобильным транспортом». Я ее в позапрошлом годе на почте купил, за компанию с конвертами, и, доложу вам, ни разу не пожалел. Читаю ее вечерами, как другие газету. И знаю оттуда такое, что иному начальнику невдомек.

— Значит, так, — говорю и палец поднял. — Пункт седьмой. Ручной кладью считается все, что пассажир при себе провозит и что по сумме трех измерений не превышает установленной нормы. А про длину отдельно — в примечании. Мягкие предметы, свернутые в рулон, измеряются, гражданочка, в свернутом виде. Понимаете? В свернутом!

Она стоит, моргает.

— А я его свернул. Стало быть, диаметр беру — двадцать сантиметров. Плюс длину. Плюс обхват. Складывай — и то в норму уложится.

— Какой... какой пункт? — тихо спрашивает.

— Седьмой, милая. С примечанием.

Молчит. И вижу я по глазам — нет у ней никакого седьмого пункта в голове. Пусто там, где пункт седьмой. И книжечки этой она сроду не открывала — ей сумку дали, берет дали, а книжечку, видать, зажали.

Тут бы мне и отстать. По-хорошему-то. А только меня уж понесло. Меня, братцы, когда на правду выведет, — не остановишь, хоть кол на голове теши.

— Вы, — говорю, — прежде чем с людей копейки собирать, вы правила изучите. Матчасть! Я вот, простой человек, а знаю. А вы при форме — и не знаете.

И тут весь автобус проснулся.

— Правильно! — крякнул с задка дед в брезентовом плаще. — Пущай учит! Я тоже, помню, кабанчика вез — так с меня содрали как за рояль!

— Да что вы его слушаете! — это уж баба одна, в цветастом платке, через весь салон. — Развалил рулон на полавтобуса, людям ноги отдавил, да еще и прав! Плати, раз везешь!

— А по какому пункту платить? — я к ней. — Вы пункт назовите!

— Да иди ты со своим пунктом!

— Вот! — торжествую. — А пункта-то и нету!

Кондукторша уж и не рада. К шоферу кинулась — тот через плечо, не оборачиваясь:

— Клав, бери с него, да поехали, мы график рвем!

— Не Клава она, а при исполнении! — поправляю. — И график рвете не вы, а те, кто правил не знает. Кабы знали — давно бы разъехались.

Минут десять мы так толковали. Или пятнадцать. Автобус стоит, мотор молотит впустую, дед про кабанчика по третьему разу заходит, баба в платке меня уж и жуликом, и сутягой окрестила, а молоденькая эта стоит посередке, книжечки в глаза не видавшая, и — веришь ли — губа у ней задрожала.

Вот тут мне ее и жалко стало.

По-настоящему. До самого нутра.

Стоит дите, чужую сумку через плечо, чужой берет набекрень, и я ее, дурень старый, при полном автобусе носом в незнание тычу. А она-то при чем? Ей эти правила и не давали. Ей сказали: собирай да отрывай.

Я вздохнул. Полез в карман. Достал гривенник — теплый уже, я его всю дорогу в кулаке мял — и сую ей.

— На, — говорю, — держи. За багаж.

Она на меня глядит — ничего не понимает.

— Так вы ж... пункт седьмой...

— Пункт седьмой сам по себе, — говорю, — а ты сама по себе. Я не с тебя копейку зажимал, милая. Я справедливость отстаивал. А теперь вот вижу — не с той стороны отстаивал. Бери.

Взяла. Билетик оторвала — руки дрожат. Автобус тронулся наконец.

Еду. В окошко гляжу. И так мне, братцы, хорошо на душе — сам не пойму отчего. Вроде и спор проиграл — гривенник-то отдал. А вроде и выиграл — только не пойму что.

А баба в платке всю дорогу на меня косилась. И у самого райцентра не выдержала, наклонилась через проход:

— Ну и жук ты, дядя. То не плати, то сам суешь. Тебе чего вообще надо-то было?

А я и сам, доложу вам, не знал. Так и промолчал.

Потому что есть, братцы мои, вещи, которые ни в одном пункте не прописаны. Даже в седьмом.