Пустой перрон (в стиле Бродского)

Пустой перрон. Табло, где нет имен.
Часы висят, как оттиск приговора.
Провинция. Здесь воздух разрежен
до вещества молчанья и забора.

Стучат колеса — это значит, срок
не столб верстовой, а движенье вбок,
вдоль насыпи, где ржавое семейство
тяжелых рельсов спит, и рядом — Бог,
вернее, будка стрелочника; действо
сводимо к скрипу и к тому, что тьма
состав глотает, как строку — тесьма.

Я вышел здесь. Не помню, для чего.
Буфет закрыт. И в стеклах — отраженье
не пассажира даже, а того,
кем стал он после долгого сближенья
с вагонной полкой, с запахом угля,
с географией, где точка — это я,
а линия — маршрут, где нет прибытья,
одно движенье; собственно, земля
и есть перрон, оставленный для битья
дождем, ветрами, скукой; и притом
никто не встретит. Разве что — потом.

Что вечность? Это станция без крыш,
где поезд, отошедший в час осенний,
увозит все — и то, о чем молчишь,
и то, чем был; и нет тебе спасенья
в билете, ибо купленный маршрут
ведет туда, где кассы не берут
ни времени, ни страха, ни монеты.
Здесь тополь. Здесь фонарь. Здесь пять минут
до ничего. И, в общем, песни спеты.

Стою. Курю. Дым тянется вослед
ушедшему. И на табло — ни строчки,
ни цифры, ни судьбы. Обычный свет
лежит на шпалах, как на промокашке — точки.
И если жизнь — вокзал, то смерть — не мрак,
а просто следующий, замедленный, состав,
в котором нет ни спальных мест, ни правил;
ты входишь в тамбур, тянешь дверь — вот так —
и слышишь, как захлопнулось. И — плавит
металл огонь заката, и во мгле
один лишь кот, свернувшийся в тепле
под лавкой, знает больше проводницы
о том, куда мы едем по земле,
и что нельзя ни выйти, ни родиться
вторично на разъезде, где вода
в графине — как непрожитые года.