Раб, калека, банкрот: как неудачник написал книгу №1 всех времён

Сегодня Мигелю де Сервантесу исполнилось бы 479 лет. Дата некруглая, повод так себе — и именно поэтому о нём стоит поговорить. Потому что круглые юбилеи мы отмечаем ритуально, а вот в обычный день, без фанфар, самое время вспомнить, каким на самом деле был этот человек. Спойлер: ничего общего с благообразным стариком в кружевном воротнике с гравюр.

Начнём с того, что будущий автор величайшего романа Европы был, мягко говоря, невезучим. В 1571 году, во время морского сражения при Лепанто, он получил три ранения, одно из которых навсегда лишило его подвижности левой руки. Сам он потом с горькой иронией называл это увечье «для вящей славы правой» — дескать, зато писать не мешает. Каково это — острить над собственным телом, изуродованным в двадцать четыре года? Большинство бы озлобилось. Сервантес шутил.

А дальше было хуже. По пути домой корабль захватили алжирские пираты. Пять лет — пять, не пять месяцев — он провёл в рабстве в Алжире. Четыре побега. Четыре провала. После каждого его должны были казнить; каждый раз что-то спасало. Везение? Скорее упрямство, которое потом перетечёт прямо в характер Дон Кихота — того самого, кто поднимается после каждого падения с копьём наперевес.

Выкупили его только в 1580-м, когда семья с трудом наскребла деньги. И что дальше? Слава, почёт, вилла у моря? Ничего подобного. Мелкие должности сборщика налогов. Обвинения в растратах. Тюрьма — причём не одна ходка, а минимум две, и по документам не вполне понятно, за что именно: то ли за реальные недостачи, то ли просто потому что бюрократия того времени работала как сейчас — то есть плохо.

И вот в тюрьме, по легенде, и родился замысел «Дон Кихота». Красиво звучит, да? На деле источники спорят, начал ли он писать роман именно за решёткой или чуть позже. Но символизм слишком хорош, чтобы от него отказываться: главную книгу о человеке, воюющем с реальностью силой одного воображения, придумал человек, у которого реальность как раз таки отобрала всё.

Первая часть вышла в 1605 году. Успех был мгновенным и оглушительным — тираж расходился по всей Испании, книгу читали при дворе и в тавернах. Только вот денег автору это принесло смехотворно мало: авторские права в современном понимании тогда попросту не существовали. Издатель заработал. Сервантес — почти ничего.

А в 1614-м случилось то, что сегодня назвали бы вопиющим случаем плагиата. Некий автор под псевдонимом Алонсо Фернандес де Авельянеда выпустил поддельное продолжение «Дон Кихота» — грубое, полное издёвок лично над Сервантесом. Представьте: вы пишете хит, а через девять лет какой-то аноним ворует ваших героев и публикует фанфик, где ещё и над вами лично глумится. Реакция? Сервантес не судился — судиться было особо не с кем и не по каким законам. Он просто сел и за рекордный срок написал собственную вторую часть, в которой Дон Кихот узнаёт о существовании поддельной книги про себя самого. Гениальный ход: он встроил кражу прямо в сюжет и тем самым уничтожил конкурента одним росчерком пера.

Вторая часть, вышедшая в 1615-м, литературоведы до сих пор считают более зрелой, чем первая. В ней уже нет чистого фарса про сумасшедшего идальго, воюющего с ветряными мельницами. В ней — горькая, почти современная рефлексия о том, что происходит с человеком, когда его личный миф сталкивается с реальным миром, который этот миф не разделяет.

Умер Сервантес в 1616 году — по одной из версий, в один день с Шекспиром, хотя из-за разницы юлианского и григорианского календарей это скорее красивое совпадение, чем факт. Похоронили его скромно, в монастыре, могилу потеряли на столетия и нашли только в 2015-м с помощью георадаров и анализа ДНК. Подумайте об этом: автору главной книги европейской литературы понадобилось четыреста лет, чтобы у него хотя бы появилась опознаваемая могила.

А теперь к сути. Почему именно «Дон Кихот» стал тем самым романом, с которого — так принято считать — начался современный роман как жанр вообще? Потому что Сервантес первым показал героя, который сам себе придумал легенду и живёт внутри неё, несмотря ни на что. До него литература в основном рассказывала о людях, соответствующих миру. Он же написал про человека, который миру не соответствует — и в этом несоответствии находит подлинное достоинство. Дон Кихот смешон. Дон Кихот благороден. Одновременно. Такого сочетания до 1605 года в европейской прозе просто не было.

Влияние можно перечислять долго: Достоевский называл эту книгу «самой грустной из всех», Флобер писал, что знает роман наизусть, Набоков читал по нему целый университетский курс. «Дон Кихот» подарил языкам мира слово «донкихотство» — идеализм на грани безумия, который мы то высмеиваем, то втайне уважаем. А ещё именно из этой книги выросла вся традиция ненадёжного рассказчика и игры с самой природой вымысла: только вдумайтесь, автор XVII века уже играл в постмодернизм, вставляя в собственный роман сюжет о поддельном продолжении самого себя.

Ирония судьбы в чистом виде: человек, которого при жизни считали в первую очередь драматургом и поэтом — причём не самым удачливым, — вошёл в историю благодаря прозаической книге, которую сам он, по некоторым свидетельствам, ценил не выше прочих своих текстов. Испания признала его гением уже посмертно. Так часто бывает с теми, кто слишком сильно опережает собственное время: современники видят чудака с копьём, а потомки — человека, который первым понял, что вымысел иногда честнее реальности.