Распознавание, или Как я родному подъезду лицом не вышла

Есть женщины, которые к своей двери относятся спокойно. Подошла, толкнула — вошла. И весь сказ.

Я не из таких.

Ежели мне у родного порога машина говорит «лицо не распознано», то это уже не порог, а, можно сказать, суд надо мной. Тихий, вежливый, с синеньким огонечком. И вот через один такой домофон я в прошлый вторник у собственного подъезда и погорела.

Поставили нам его по решению чата. Собрали по тысяче двести с квартиры — «на цифровизацию двора», как выразился Аркадий Львович из тридцатой, мужчина солидный, при часах и при мнении. Старый домофон, говорит, позор. Кнопки затертые, трубка хрипит, любой войдет. А новый — с распознаванием лица. «Умный дом, — сказал он, — начинается с умной двери». И на слове «умной» посмотрел на меня. Не знаю уж, к чему.

Поставили.

Красивый, ничего не скажу. Черный, гладкий, глазок как у следователя. Подходишь — он тебя оглядывает, будто прикидывает, стоишь ли ты своей квартиры. И вот я подхожу. Во вторник. С двумя пакетами: в одном курица, в другом — все остальное, что в жизни бывает нужно, а вспоминаешь только у кассы.

Подхожу. Он глядит.

«Лицо не распознано».

Я ему улыбнулась. Пошире. Думаю, может, я утром хмурая была, когда фотографировалась, а он меня по хмурой помнит. Улыбаюсь ему, как родному. Он подумал — машина ведь тоже думает, у нее это называется «идет обработка» — и снова:

«Лицо не распознано».

Тут из-за спины подошла Нина Тихоновна с четвертого. Тоже с пакетом. Тоже улыбается двери. Мы, значит, стоим вдвоем и улыбаемся черной коробке, как две дуры на смотринах.

— Меня, — говорит Нина Тихоновна, — оно со вчера не пускает. Я вчера в парикмахерской была, покрасилась. А оно меня рыжей запомнило. Теперь я, выходит, не я.

— А перекраситься обратно?

— Я об этом, Верочка, всю ночь думала.

Стоим.

Потом подтянулся еще народ. Дядя Гриша из шестнадцатой — этого не пустило, потому что он в шапке. Снял шапку — не пустило, потому что без шапки оно его не знает, оно его только в шапке фотографировало. Замкнутый круг, как у философов. Девочка-курьер с пловом металась вдоль подъезда, как чайка, — ей плов надо в двадцать вторую, а плов, между прочим, стынет, и звездочки заказчику стынут вместе с ним.

Собралась, одним словом, очередь. К собственному дому. Человек десять, все свои, все с ключами, которые теперь ничего не открывают, потому что ключей-то и нету — есть лицо. А лицо не подошло.

Аркадий Львович явился последним. Гордый. Подошел к двери — своей, выстраданной, за тысячу двести. Дверь на него поглядела.

«Лицо не распознано».

Вот тут, братцы мои, я и ожила.

— Что ж это, — говорю, — Аркадий Львович? Вы же начинаетесь с умной двери. Начните уже. Мы подождем.

Он побагровел, достал телефон, тычет в приложение. А приложение ему: «Требуется обновление». Он обновляет. А оно: «Нет соединения». А соединения нет, потому что роутер — в подъезде. А в подъезд не войти. Потому что дверь.

Красиво замкнулось. Я даже залюбовалась.

Стоим все вместе. Курица моя в пакете обмякла, смирилась с судьбой раньше меня. Начало накрапывать. Нина Тихоновна рассказала про дочку, про зятя, про то, что зять неплохой, но пельмени ест руками. Дядя Гриша — про давление. Девочка-курьер отдала-таки плов — прямо на улице, из рук в руки, заказчик вышел с той стороны, они через дверь, как через тюремное свидание, передали контейнер, и он ей поставил пять звезд тут же, при всех, вслух. Мы даже похлопали.

Хорошо стало. Тепло. Двор как двор, люди как люди. Я вдруг подумала: а ведь мы, соседи, столько лет в лифте молчали, а тут за полчаса всю жизнь друг другу выложили. Может, оно, это распознавание, нас впервые и распознало. Друг для друга.

И в эту самую минуту дверь щелкнула.

Сама. Без спросу. Кто-то там, внутри, у сантехников, дернул рубильник — свет мигнул, коробка пискнула, огонек из синего стал зеленым, и створка отошла. Просто. Настежь.

Мы постояли. Помолчали. Никто не двинулся.

— Ну что, — сказал наконец Аркадий Львович тихо, будто извиняясь, — пойдемте, что ли, по домам.

И мы пошли. Гуськом, вежливо, пропуская женщин с пакетами. А дверь за нами так и осталась открытой — распахнутой на весь двор, глупой, доброй, старой доброй открытой дверью.

Как раньше.

Как у людей.