Русаков, или Как я одной буквой не того человека в начальники произвела

За двадцать два года при машинке я не обмолвилась ни единой буквой. Двадцать два! Через мои руки прошли обозы бумаг — приказы, отношения, циркуляры, докладные записки, — и все это выходило из-под моего «Ундервуда» чистеньким, как первоклассница на исповедь. В конторе меня так и величали: Агния Петровна, наша совесть.

А сгорела я на одной букве.

На единственной. Но, доложу вам, буква попалась с характером.

Дело было в марте, к вечеру. Свет уже желтый, ленивый; лампа под зеленым колпаком гудела, как майский жук в кулаке. Входит наш заведующий, Аполлон Захарович, и в руках — черновик. Несет его перед собой на вытянутых руках, будто икону на крестном ходу.

— Агния Петровна, — шепчет, и кадык у него ходит вверх-вниз, — документ наиважнейший. Судьба человека. Печатайте с благоговением.

Судьба человека — это про товарища Гусакова. Старший делопроизводитель. Девять лет просидел за угловым столом, девять лет точил карандаши и ждал, когда его заметят, — и вот дождался: приказ о назначении заведующим распределительным подотделом. С шестидесяти рублей — на сто сорок. Не шутка.

Гусаков в тот вечер по конторе не ходил — парил. Здоровался со всеми дважды. Даже уборщице Феклуше сказал «мерси».

Ну, села я печатать.

«Назначить заведующим распределительным подотделом товарища Г...»

И тут в буфете кто-то как гаркнет: «Селедку привезли-и!»

Палец мой дрогнул. Один-единственный раз за двадцать два года. И на месте гордой, кудрявой «Г» вылезла — приземистая, круглая, чужая — «Р».

Русаков.

А надо вам сказать, братцы, Русаков в конторе тоже имелся. Всамделишный. Архивариус. Тихий такой человечек лет сорока пяти, серенький, как подшивка за прошлый год. Сидел в подвале среди папок, обедал в углу вареным яйцом, галоши чинил сам суровой ниткой и за пятнадцать лет службы, кажется, ни разу не был замечен начальством в том, что он вообще существует.

Приказ я отстучала, вычитала — и не заметила. Вот божусь: смотрю на «Русакова» и вижу «Гусакова». Глаз-то замылен, глаз ждет того, кого ждет. Аполлон Захарович подмахнул не глядя, шлепнул печать, подшили, пронумеровали, копию — наверх, в трест. К утру бумага ушла в большой мир и зажила собственной жизнью.

А в десять утра началось.

Вызывают Русакова из подвала. Он идет по лестнице и на ходу дожевывает свое яйцо — думает, за недостачу папки № 14 песочить будут. Входит. А ему: поздравляем, товарищ Русаков, с назначением. Сто сорок рублей. Отдельный кабинет.

Русаков побелел, сел мимо стула и говорит:
— Меня?
— Вас.
— За что?!

За что — этого никто объяснить не смог. В бумаге сказано «Русаков» — стало быть, Русаков. Бумага, братцы, в нашей конторе врать не приучена.

Тут вбегает Гусаков. Без пиджака, галстук на плече, глаза как два блюдца.
— Описка! — кричит. — Это меня! Гу-са-ков! Через «гэ»! Верните мне мою «гэ»!

Аполлон Захарович достал приказ, поглядел. Долго глядел. Потом снял очки, протер, надел, поглядел еще.

— Так, — говорит. — Действительно. Буква не та.

— Ну! — обрадовался Гусаков. — Перепечатать — и делу конец!

И вот тут, братцы, я впервые в жизни увидела, как на живом лице отражается работа государственной машины.

— Перепечатать, — тихо сказал Аполлон Захарович. — А номер? А печать? А в тресте копия? А ежели наверху спросят: отчего у вас, голубчики, приказы дважды пишутся? Это ж выходит — ошибка. А ошибка выходит — ревизия. А ревизия, товарищ Гусаков, это вам не буква. Это, можно сказать, все буквы разом.

Помолчали.

— Оно, знаете, как-то спокойнее, — заключил заведующий, — не бумагу под человека править, а человека под бумагу. Бумага-то уже подшита.

И оставили Русакова.

Русаков в кабинете обжился на диво скоро. Через неделю уже не дожевывал на ходу, а требовал, чтоб к нему входили постучавшись. Через две — завел графин и помощника. Через месяц, встретив меня в коридоре, посмотрел сквозь, как сквозь стекло, и не поздоровался. Серенький-то серенький, а власть, она, видать, и в подвале дозревает — только случая ждет.

А Гусаков?

Гусаков ходил жаловаться. Написал докладную. Знаете, кому ее отдали печатать? Мне. И я, честное слово, дрожащим пальцем вывела все как есть, буковка к буковке: «...по причине допущенной опечатки...» А сверху пришла резолюция — и ее тоже стучала я. Товарищу Русакову объявлялась благодарность за проявленную распорядительность. А делопроизводителю Гусакову — выговор. За склочность и подрыв доверия к исходящим документам.

Вот и вся арифметика.

С тех пор, братцы, я печатаю фамилии с таким трепетом, с каким поп кадит на Пасху. Потому что поняла одну вещь, от которой ночами не сплю: у нас в конторе человек стоит ровно одну букву. А буква — целого человека.

А Гусаков... Гусаков через полгода не выдержал и подал прошение — сменить фамилию. На Русакова. «Чтоб, — говорит, — в следующий раз описка была в мою пользу».

Теперь у нас два Русаковых. И оба, чуть что, косятся на мою машинку.