Рыжий, или Как я через одного кота весь дом на ладони подержал

Переехал я к дочке в марте. То есть не к дочке — рядом. Она мне однушку сняла в соседнем доме, чтоб, значит, и я при ней, и она при своей отдельной жизни. Дом хороший. Панель, семнадцать этажей, лифт с зеркалом — заходишь, а там ты, седой, при кепке, и как-то сразу видно, что человек ты в этом доме новый.

А главное — чат. Домовой.

Меня в него дочь завела. «Папа, тут все: и когда воду отключат, и когда посылку принесут, и вообще — жизнь». Двести сорок человек. Я сперва только читал. Читаю и, знаете, теплею. Будто в деревне на завалинке сижу, а мимо весь народ ходит и здоровается.

И вот в четверг, часов в семь, пишет одна — Зоя, из четырнадцатой, я потом узнал. Фотография: темный угол, под лестницей на третьем, а в углу — рыжее пятно с глазами. «Люди, кто потерял котика? Сидит, дрожит, к рукам не идет. Заберите, а то на улицу выкинут».

Ну тут во мне что-то и екнуло. Не то жалость, не то — как бы это — момент. Понимаете? Двести сорок человек читают, а я возьму и первый пойду. И стану в этом доме не просто дед из семьдесят третьей, а человек, который спас. Совесть, она ведь тщеславию первая подружка.

Спустился. В тапках, с куском докторской. Кот сидит. Рыжий, морда наглая, ухо драное. Я ему: «Кис-кис». Он на меня глянул — этак сверху, будто это я под лестницей живу, а он ко мне зашел. Колбасу, впрочем, взял.

Сфотографировал я его — красиво, при вспышке — и в чат. «Товарищи. Кот у меня под присмотром. Ищем хозяина. Прошу отнестись».

И понеслось, братцы.

Первой опять Зоя: «Спасибо вам огромное!!! Хоть один нормальный человек в доме!» Мне аж жарко стало. Нормальный. Слыхали?

А следом — Геннадий Палыч, шестой этаж. «А чего это его кормят? От котов блохи и антисанитария. У нас тут не приют». И пошло-поехало. Зоя ему: «Вы, Геннадий Палыч, вообще на всех кидаетесь, вам бы самому кота — подобрели б». Он ей: «А вы, Зоя, вечно всех спасаете, а мусор в неурочное время выносите, я записывал». Она: «Записывал он. А кто в лифте курит?»

И тут, понимаете, дом весь и раскрылся. Как чемодан без замка.

Выяснилось, что в девятой у Тамары уже три кошки и одна беременная, и это она специально кота выманила. Что мужик с пятого гоняет на самокате по тротуару и чуть ребенка не сшиб — «в мае, помните?!». Что колясочная захламлена, что домофон второй месяц заедает, а председатель Верещагина деньги собрала и молчит. Кто-то вспомнил ремонт в сто девятой, который «третий год без конца». Кто-то — новогоднюю гирлянду, которую так и не сняли.

Про кота уже никто. Кот сидел у меня, ел вторую докторскую и, кажется, дремал.

А я, дурак, подливаю. Пишу: «Граждане, давайте по существу. Чей кот?» И, чтоб авторитету набрать, добавляю: «Я, между прочим, тоже налоги плачу». Хотя при чем тут налоги — до сих пор не пойму. Так, вырвалось. От солидности.

К десяти вечера в чате было двести с лишним сообщений. Двое поругались насмерть. Один вышел из чата — торжественно, с прощальной речью. Верещагина оправдывалась за домофон. Тамара плакала смайликами. А я сидел царем. Ей-богу, царем: это ведь я все поднял, я, дед из семьдесят третьей, за один вечер весь дом на ладони подержал и слегка потряс.

И тут пишет Кузьмичев. Старожил, квартира пятая, живет с самой сдачи дома.

«Это Рыжий», — пишет.

Все притихли. И он спокойно, как летопись, выкладывает. Что коту этому восьмой год. Что зовут его Рыжий, и живет он под той лестницей с котенка. Что кормит его весь подъезд по очереди, миска за батареей, а зимой Зоя пускает в тамбур. Что он не теряется — он дома. И что «новенькие его каждый год спасают, а он потом две недели обижается и колбасу не берет».

Новенькие.

И ниже — Верещагина, уже отдышавшись: «А кто у нас новенький-то? Из семьдесят третьей который? Так он с марта всего».

Вот тут, братцы, меня и накрыло. Тихо так. Сидит у меня на кухне общий, всему дому родной кот. Которого знали все двести сорок человек. Все. Кроме одного.

Кроме того, кто хотел стать своим.

Я этого Рыжего утром отнес обратно под лестницу. Поставил, погладил. Он ушел, хвост трубой, не обернулся. А внизу как раз Зоя миску меняла.

— Не идет к вам? — говорит. — Так он к чужим не сразу. Приглядится — тогда пойдет. Вы приходите его подкармливать, дядь. Глядишь, за полгодика и признает.

За полгодика. Признает.

Пошел я домой. И, знаете, впервые за март в лифте на себя в зеркало посмотрел без обиды. Ну новый. Ну чужой пока. Так это ж, братцы, дело поправимое — было бы кому колбасу носить.