Шестьдесят четвертая клетка

Дворник в парке — это не тот, кто метет. Это тот, кто читает.

Двадцать лет я убираю Лосиный овраг на юге Москвы — глухой, заросший клин между микрорайонами, где панельки упираются в черный лес и делают вид, что леса нет. Я читаю его по мусору. Пустая чекушка у пруда — вчера кому-то было одиноко. Два стакана из-под кофе на одной лавке — свидание, не сложилось, второй стакан полный. Детская варежка на кусте — искали, не нашли, вернутся. Я знаю про этот парк больше участкового. Участковый сюда после восьми не ходит.

Пью я на работе крепкий чай, второй заварки, из железной кружки, — привычка с армии, там кофе не водилось. Курю «Приму». В кармане ватника всегда карамельки «Дюшес», для внучки, которая приходит по субботам, — она у меня боится темноты, а я ей: «Дурочка, темнота — она пустая. Бояться надо того, что в ней ходит и молчит».

В парке ходит и молчит один.

Я приметил его года три как. Немолодой уже, в темной куртке, неприметный до обидного — из тех, кого не опишешь. Приходит под вечер, всегда с плоским деревянным ящиком под мышкой. Шахматы. Раскладывает доску на бетонном столе у входа со стороны улицы Шаболды — там, где алкаши забивают козла, — и ждет. Подсаживается к нему обычно тот, кому больше некуда: подвыпивший мужичок, бомжеватый дед, парнишка, поругавшийся с матерью и убежавший гулять на ночь глядя. Одинокие. Всегда одинокие.

Он вежлив. «Партийку? По маленькой, за знакомство?» — и достает из кармана чекушку. Наливает в один пластиковый стаканчик, себе будто бы тоже, но себе — не пьет, я видел. Они играют. Он всегда выигрывает — быстро, аккуратно, без азарта. И что-то шепчет над доской, себе под нос, будто считает.

Однажды я подошел ближе — окурок подобрать. И услышал.

«…пятьдесят восемь», — сказал он тихо, снимая с доски чужого короля. И улыбнулся клетчатой доске так, как не улыбаются людям.

Я тогда не понял. Понял потом.

Потому что тех, кто с ним садился, я после в парке не встречал. Ну, думал я, мало ли — бродяги, перекати-поле, ушел и ушел. Мужичок с рыжими усами, что играл в апреле. Тихий дед в железнодорожной фуражке, что играл на Троицу. Парень в наушниках. Их не искали. Их некому искать. Мой парк умеет глотать таких без всплеска.

А весной сошел снег на дальнем склоне, у заброшенного коллектора, куда я не хожу — техника моя туда не пройдет. И собаки повадились туда бегать. И носить оттуда. Я не буду про то, что они носили. Скажу только, что после этого в парк приехали люди в форме, много, и копали три дня, и ставили колышки с номерами. Я считал колышки, пока мел дорожку.

Их было под шестьдесят.

Шестьдесят четыре клетки на доске. Я узнал это от внучки — она в шахматном кружке. «Деда, а всего сколько клеток?» — «Шестьдесят четыре, деда». Восемь на восемь. Полная доска.

В тот вечер он снова пришел. С ящиком. Сел за бетонный стол, разложил фигуры. И я, дурак старый, вместо того чтобы позвонить куда надо, подошел и сел напротив. Сам не знаю зачем. Может, чтобы занять клетку. Чтоб он не искал другую.

«Партийку?» — он потянулся за чекушкой.

«Не пью на работе», — сказал я и достал «Дюшес». Развернул. Положил в рот. Руки не дрожали, вот что странно.

Из распахнутого окна ближней панельки долетала музыка — кто-то крутил старое, «Сплин»:

«Мое сердце остановилось, мое сердце замерло…»

Он двинул пешку. Я — свою. Он смотрел не на доску — на меня. Долго. И тихо, ровно, как ценники читают, спросил:

«А вы, я гляжу, один работаете? По ночам?»

В его руке под столом что-то было. Я не видел — я чувствовал, как метут спиной: слева от него, у самого колена, лежало на лавке что-то длинное, завернутое в тряпье. И он ждал, когда я потянусь за фигурой и наклонюсь. Когда подставлю затылок. Он ведь так и играл всегда — ждал наклона.

Я не наклонился.

Я смахнул доску рукавом. Фигуры застучали по бетону, раскатились в темноту, белый король укатился в лужу. Он вздрогнул — впервые за три года я увидел на этом лице живое чувство. Ярость. Оттого, что я испортил ему счет. Не пятьдесят девять. Прочерк.

«Шестьдесят три, — сказал я ему в лицо и встал. — У тебя было шестьдесят три. А до полной доски не хватит. Я не сяду. И тот не сядет, и тот. Езжай отсюда. Слышишь?»

Он смотрел на рассыпанные фигуры. Потом поднял голову, и в глазах его было такое спокойное, вежливое обещание, что у меня внутри все стянуло в узел.

Потом он собрал доску — молча, аккуратно, каждую фигуру на место, — сунул ящик под мышку и ушел в сторону улицы Шаболды. Не оглядываясь.

Я звонил в тот же вечер. И еще звонил. Приезжали, слушали, кивали. Дворник, говорят, что вы хотите, старик, парк, водка, фантазия. Колышки-то посчитали, а его — нет.

Я теперь мету только днем. А вечером сажусь у входа, на его место, за бетонный стол. Кладу перед собой пустую доску. И жду.

Пусть клетка будет занята. Мной.

Пока я на ней сижу — он не поставит сюда никого.