Слово за воду

Вода в Девяти Колодцах не дается даром. Ее не черпают ведром — ее выпевают. И платят за нее словами.

Шани была из рода певчих.

Это надо понимать так: вода в здешних краях не течет, она прячется. Глубоко, под слоями слежавшегося песка, под коркой соли, под костями тех караванов, что когда-то не дошли. Докопаться до нее можно лопатой — если копать год и если не умрешь раньше. А можно позвать. Песней. Но только если ты из певчих и согласна платить.

Цена простая. За каждый поднятый источник вода берет у певчей слово. Одно. Какое именно — выбирает не она. Вода сама решает, что ей по вкусу, запускает пальцы тебе в память и выдергивает слово с корнем — и больше ты его не скажешь. Никогда. Знаешь, что оно есть, чувствуешь дыру на его месте, тянешься — а там пусто, как в сухом колодце.

Потому-то старухи рода певчих все немые. Говорят руками, глазами, кивком. Бабка Шани, старая Зара, которая подняла на своем веку больше колодцев, чем в краю барханов, — у нее оставалось три слова. Всего три, на весь остаток дней. Она берегла их, как берегут последние глотки во фляге.

Одним было имя внучки. «Шани».

Два других Зара не тратила ни на кого. Копила. Зачем — не говорила; да и как бы сказала.

Шани было семнадцать, и слов у нее было еще много. Целая жизнь слов. Она пела малые колодцы — те, что близко к воде, что стоят дешевого слова: «авось», «небось», какое-нибудь «дескать». Не жалко. Их и не замечаешь, пока однажды не захочешь сказать — и не поймешь, что нечем.

В то лето небо встало белое и сухое, как кость. Дождя не было с весны. Малые колодцы пели все глуше — вода отходила вглубь, пряталась, обижалась на зной. Люди в оазисе Текла начали резать скотину, потому что поить стало нечем. А потом с южной стороны, из марева, приполз караван.

Приполз — другого слова нет. Верблюды шли на подгибающихся ногах, люди — за ними, держась за седла. Соляной торговый ход, сорок человек, и двое суток как пустые бурдюки. Их колодец по дороге — тот, на Змеиной тропе, — пересох. Впервые на памяти старших.

Вел их человек по имени Бекул. Он упал на колени у края оазиса, у ног Зары, и не просил — он уже не мог просить, язык распух. Только показал рукой назад, на свой народ. И на руках у одной из женщин — сверток. Ребенок. Мальчишка лет трех, по имени Торе, и он уже не плакал, а это у маленьких хуже всего — когда перестают плакать.

Малые колодцы такую ораву не напоили бы. Высохли они, обмелели.

Оставался Глубокий.

Про Глубокий колодец в роду певчих говорили шепотом и руками. Он уходил в землю так далеко, что вода в нем помнила времена, когда здесь плескалось море. Поднять его можно. Но дешевым словом такую воду не выкупишь. Глубокий брал дорого. Он брал слово, которое ты любишь.

Зара положила сухую ладонь внучке на затылок. Покачала головой — нет. И показала на себя: я спою. Но Шани видела бабкины руки — как дрожат, как уже еле держат. Старухе Глубокий не поднять, у нее и дыхания на одну-то строку не хватит. А если и поднимет — отдаст одно из трех последних слов, отдаст имя внучки, и останется у нее два чужих, и будет она до смерти звать Шани, тыча пальцем, беззвучно.

— Я, — сказала Шани. — Я спою.

Зара вцепилась ей в руку. Сжала. И выговорила — медленно, тратя, не жалея, одно из двух своих заветных слов, которые копила неведомо на что:

— Берегись.

Все. Теперь у нее осталось два. Имя внучки и еще одно.

Шани пошла к Глубокому.

Колодец был старый, обложен черным камнем, и камень этот даже в полдень оставался холодным. Она встала над черным зевом, уперлась ладонями в край. Вдохнула сухой воздух, от которого саднило горло.

И запела.

Песня певчих — не для чужих ушей, ее не повторишь. Это зов, протяжный, идущий из самого нутра, из того места под ребрами, где живет у человека жажда — не глоткой, всем телом. Шани звала воду так, как зовут потерявшегося ребенка в темноте: иди, иди на голос, я здесь, иди ко мне.

Земля молчала долго.

Потом загудела.

Далеко внизу что-то сдвинулось, застонало, повернулось во сне — вода, забытая под костями моря, услышала и пошла вверх. Шани чувствовала ее пальцами, прижатыми к камню: вот она поднимается, слой за слоем, холодная, темная, живая. Караван за ее спиной привстал, затаился.

И тогда вода запустила пальцы ей в память. Искать плату.

Шани пела и чувствовала, как ее перебирают изнутри, брезгливо, въедливо, — вода выбирала. Пробовала на вкус ее слова, одно за другим, и отбрасывала дешевые, и искала то, которое она любит. Нашла.

Оно вспыхнуло на миг — все целиком, со всем, что в нем было: пыльная дорога под вечер, запах дыма от очага, низкая дверь, у которой надо пригнуться, бабка на пороге, свет из окошка желтым квадратом на песке. Все, что это слово значило. Домой.

Вода взяла его.

Шани почувствовала, как оно уходит — с корнем, с мясом, — и песня у нее сорвалась на полувздохе, но было уже поздно и уже не нужно: вода хлынула через край черного камня, перелилась, побежала по сухой земле, и караван закричал — сорока глотками сразу, хрипло, счастливо.

Она осела на холодный камень.

Женщина поднесла к воде мальчишку Торе, и тот, едва глотнув, снова заплакал — громко, в голос, и это было самое прекрасное, что Шани слышала в жизни.

Бекул что-то говорил ей, кланялся, прижимал руку к сердцу. Она кивала. Хорошо, мол. Все хорошо.

Потом поднялась и пошла назад, к оазису, к низкой двери, у которой надо пригибаться, к бабке на пороге. Шла и думала: вот сейчас дойду и скажу — я вернулась, я... — и осеклась уже в мыслях, потому что слова не было. На его месте зияла дыра, холодная, как Глубокий колодец.

Зара ждала у порога. Посмотрела на внучку. Поняла все без слов — она давно жила без слов.

Шани открыла рот. Хотела сказать, куда она пришла, зачем, что это теперь навсегда ее место, что она тут и никуда больше. Одно простое слово. Самое нужное.

Его не было.

Тогда она просто показала рукой — на дверь, на бабку, на желтый квадрат света на песке. Вот. Сюда.

И Зара потратила последнее свое слово, то самое, которое копила всю жизнь и приберегла, как видно, именно для этого часа. Притянула внучку к себе, прижала ее голову к сухой груди и сказала, в волосы, тихо:

— Домой.